хочется, чтобы письмо немедля отправилось в путь. Оно, конечно, не покинет Фолкстон этой ночью, но, по крайней мере, она сделает все, что от нее зависит. Мысль о том, что письмо пролежит здесь до утра и завтра она снова его увидит – Боже правый! каким же будет это пробуждение! – выше ее сил. Но кому доверить его? Марии? Эта строптивая особа ни за что не согласится выйти на улицу в такую погоду, и никто бы не посмел ее в этом упрекнуть. Мальчишке-чистильщику? Тот наверняка сунет его в карман и тут же о нем забудет. Почему бы не отнести его самой? Почтовый ящик всего в двадцати шагах от их двери. Не успела эта мысль мелькнуть у нее в голове, как она уже начала действовать.

В мгновение ока она достала из шкафа шляпу и меховую накидку, застегнула их так быстро, как только позволяли дрожащие пальцы, и скользнула вниз по лестнице. Она на цыпочках прокралась мимо двери гостиной – лишняя предосторожность, так как профессор, хоть и не совсем глух, давно утратил ту остроту слуха, которая после сорока сохраняется лишь у немногих. К счастью, она не встретила, как того опасалась, Марию с ящиком угля. Входная дверь не была заперта и открылась легко – даже слишком легко: едва она отодвинула засов, как неведомая сила, точно натиск десяти тысяч титанов, рванула дверь настежь. Лишь после неоднократных усилий, собрав всю свою силу, она сумела наконец затворить ее за собой. Дверь захлопывается с таким грохотом, от которого – она знала по прежнему опыту – содрогается весь дом.

И снова Белинда громко смеется. Луны опять как не бывало; тучи снова заволокли небо и море. Бешеный шторм возобновился с прежней силой. Кажется, ныне весь мир подчинился ему и его грозной сестре – метели. Воздух до того наполнен белой снежной пылью, тонкой и плотной, как мука, – что тяжело дышать. Белинда с трудом переводит дух. Она приостанавливается, чтобы не потерять равновесие и не быть унесенной ветром. Затем снова смело движется вперед одиноким борцом с разбушевавшейся стихией. Время от времени она поворачивается спиной к снежному вихрю, чтобы перевести дух, но ни на минуту не жалеет о том, что вышла на улицу. Белинда не чувствует ни страха, ни вражды к разъяренной стихии. В душе у нее свирепствует такая же буря. Ей даже приятно бороться с нею. Это как будто облегчает бремя, которое давит ей грудь, отгоняет безумие, которое казалось так близко. И все же эти двадцать ярдов стоят сейчас двадцати миль.

Наконец она добирается до почтового ящика – сквозь просвет в метели Белинда увидела его красный бок. Она нашла отверстие и опустила в него конверт, старательно припрятанный под накидкой, чтобы сохранить его в целости и сохранности. Все! Письмо ушло! И его не вернуть, так же как не вернуть прогулки в Везенштайне или друга, на гроб которого мы бросили горсть земли. Но Белинде некогда об этом думать. Новый, еще более яростный порыв ветра заставляет ее ухватиться за почтовый столб. Стоит ей разжать руки, как снежный вихрь подхватывает ее и с неистовой силой швыряет вдоль набережной.

На одно жуткое мгновение ей кажется, что ветер сбросит ее с обрыва прямо в ревущую бездну волн – она слышит в темноте, как они с яростью терзают тесаные камни причала. В этот миг она убеждается, что жизнь, которая представлялась ей постылой, все еще для нее дорога.

С огромным усилием ее ноги вновь обретают опору. Ослепленная снегом, оглушенная ветром, сквозь метель и вьюгу она с трудом добирается до дома и наконец попадает под его надежный кров.

Мария сначала не узнает ее – до того Белинда залеплена снегом, – но та не обращает внимания на ее удивленные восклицания. Быть может, она настолько оглушена бурей, что даже и не слышит их.

В полубессознательном состоянии поднимается она по лестнице в спальню. Газ все так же ярко горит в ней, как и в тот момент, как она уходила из нее. Мария наконец растопила камин; в спальне новобрачной полно света. Достаточно света и для того, чтобы увидеть пресс-папье, которым она только что промокнула три слова своего извещения.

Она снимает листок промокательной бумаги и подносит его к зеркалу. Как отчетливо проступили эти три слова: ни одной буквы, ни единого штриха не пропущено!

«От Белинды Форт». Она шепчет это снова и снова, едва слышно. «От Белинды Форт! От Белинды Форт!»

Ее приводит в чувство голос, доносящийся снизу:

– Белинда!

Это муж зовет ее. Пусть зовет!

Голос звучит громче и настойчивее:

– Белинда! Белинда!

Но ведь это голос человека, который всю жизнь будет звать ее «Белинда!». И разве не сама она дала ему право звать ее Белиндой, приказывать Белинде, отчитывать Белинду и – хуже всего – ласкать Белинду? К чему теперь этот бессмысленный, бесполезный бунт? Она поспешно стряхивает снежную пыль с накидки, стаскивает промокшие башмаки, приводит в порядок влажные волосы и спускается в гостиную. Внешне спокойная – ведь никто не заметит бешеный вихрь в ее голове и лихорадочный блеск глаз.

Она обнаруживает своего супруга в той же позе. Кажется, ей было бы легче выносить его и все происходящее, если бы он хоть сколько-нибудь переменил положение. Но нет! Он все так же сидит у камина, ссутулившись и что-то бормоча под нос.

– Я много раз тебя звал, – говорит он с вполне понятным раздражением, – неужели ты не слышала?

Белинда не отвечает, потому что все еще не может справиться с собой.

– Где ты была? Что ты делала?

– Я уходила из дому.

– Из дому? Ты, должно быть, с ума сошла?

– Я сама иногда так думаю, – отчетливо отвечает она, глядя мужу прямо в лицо.

– А можно спросить, – продолжает он с сарказмом, – что побудило тебя выбрать такую прекрасную погоду для прогулки?

– Я ходила отправить письмо.

– Пфф!

Она села на прежнее место, напротив него. Хлесткий норд-ост высек густой, царственный румянец на ее обычно слишком бледных щеках.

– О вкусах не спорят, – медленно произносит она, – мои вкусы не раз подвергались осуждению; но ты, по крайней мере, не имеешь права жаловаться на них. Хочешь, я тебе почитаю?

И говоря это, она берет книгу и без дальнейших церемоний начинает читать.

Переход от ледяного уличного воздуха к относительному теплу комнаты производит странное ощущение. Голова кружится, но Белинда не обращает на это внимания и читает. Буквы прыгают у нее перед глазами, но она все читает и читает. Смысл прочитанного совершенно ускользает от нее, но она