– «Если бы можно было доказать, что какой-нибудь из сложных организмов не прошел через ряд многочисленных и постепенных изменений (через сколько лет могу я надеяться умереть?), то моя теория оказалась бы вполне несостоятельной. Но я не знаю такого случая. Нет сомнения, что существуют организмы (может ли человек страдать больше, чем я?), промежуточные ступени которых нам неизвестны…»

Ах, как несносно прыгают буквы и кружится голова! Но сейчас все снова выровняется и затихнет. Она читает дальше.

– Пожалуйста, повтори последнюю фразу. Я не могу уследить за твоей мыслью; ты читаешь какую-то бессмыслицу!

Но вместо того чтобы исполнить требование профессора, Белинда роняет книгу из рук и сама вслед за ней валится на пол. Ее желание исполнилось: она лишилась чувств.

Период третий

Любовь бежит к любви, как школьник от уроков,

А от любви – как в класс, со взглядом одиноким[105].

Глава I

Зима во всей ее грозной силе и ярости отошла в прошлое. Сидя у раскрытых окон или в садах, где уже распустились весенние цветы, люди неспешно толкуют о той великой снежной буре. Каждый спешит поделиться, сколько лишений и тягостей им довелось пережить. Рассказы об ужасной ночи, проведенной в занесенных снегом поездах, служат предметом оживленной беседы на многих светских обедах: каждый из собеседников старается доказать, что он натерпелся больше, чем его сосед, и в результате оба успевают подружиться прежде, чем закончат есть суп. Между тем от жестоких и тяжких опустошений, произведенных непогодой, в настоящее время почти не осталось явных следов, за исключением побитых морозом лавровых кустов да уменьшившегося числа дроздов. Но сколько нежных музыкальных голосов загублено навеки! Но над обломками разбитых судов море катит свои волны, а в бездонном море материнских сердец погребены потопленные им моряки. Не существует ли аналогии между физическим и духовным миром? Колышется ли море забвения над душой, ушедшей на дно в ту страшную ночь? Неужели ни один обломок не всплывет на поверхность, чтобы указать место гибели славного корабля?

* * *

У людей, не бывавших в Оксбридже, сложилось мнение, что жители этого университетского городка обитают в серых древних домах, тронутых патиной времени, где под массивными сводами все еще витает дух древней учености. На деле же жизнь их протекает по большей части в щегольских новеньких виллах и виллочках, при каждой из которых есть пол-акра земли с площадкой для тенниса и клумбами махровых маргариток. Все здесь настолько новое, что едва ли кто успел тут умереть, хотя родились многие. Множество этих построек образует нелепое, но вполне процветающее предместье, которому мог бы позавидовать любой современный промышленный город.

Середина мая, послеполуденный час – то время, когда о ленче уже давно забыли, а до чая еще далеко. По сверкающей реке на протяжении целой мили мелькают восьмивесельные, четырехвесельные и более мелкие лодки. Толпы счастливых юношей бегут по берегу вслед за гребцами, поощряя их осипшими голосами. Но шум, производимый ими, как ни сильны их молодые легкие, даже слабыми отголосками не достигает тихой гостиной, где у открытого окна сидит леди, подперев голову лилейной рукой и глядя на клумбы и осыпанные цветом деревья своего небольшого садика.

Хотя на дворе очень тепло, в камине горит огонь, и от его докучливого жара Белинда старается защититься, обмахиваясь веером. Слишком жарко даже для Слатти, которая, прерывисто дыша, распластала свое жирное тело в прохладном углу. На ее стати уже начал сказываться академический образ жизни и полное отсутствие иссушающего чувства зависти или изнуряющей ревности (ведь она – единственная собака в доме, и ей больше не приходится страдать от выходок Панча). По своей тучности и обделенности умом она теперь может соперничать с любым членом совета колледжа Святой Бригитты.

В последний раз, когда мы видели Белинду, она лежала на полу без сознания. Теперь она спокойно и величаво сидит у окна. Отражает ли это внешнее спокойствие также и внутреннее успокоение души? Кто знает? Она пережила уже тот возраст, когда искаженное лицо, дрожащие губы и громкие рыдания выражают горе, а розовые щеки и громкий смех – радость. Она не выглядит особенно счастливой, но кто из нас сияет, будучи наедине с самим собой, когда присутствие посторонних лиц не вызывает из недр души дремлющее в ней веселье? И все же в настоящую минуту Белинда, очевидно, думает о чем-то приятном. Перед ней расстилаются безмятежные летние картины: крошечная, небесно-голубая лужайка незабудок под окном, ласточка, выглядывающая из гнезда под карнизом. От какой-то новой мысли или ощущения едва уловимая, но отчетливая улыбка смягчает печальные уста Белинды. Однако стоит за ее спиной скрипнуть двери, как в то же мгновение улыбка умирает.

– Ты, я вижу, сидишь без дела, – говорит муж, входя в комнату шаркающей походкой, что ясно указывало на то, что он в ковровых туфлях (Белинда так и не смогла отучить его от них).

– Если я сижу без дела, то это впервые за сегодняшний день, – холодно отвечает она.

– Ну раз ты не занята, – продолжает он, не обращая внимания на ее ледяной тон, так как, очевидно, привык к нему, – то я без лишних церемоний вновь прибегну к твоей помощи.

– Что тебе нужно? – спрашивает она, поднимая на мужа взор. Очень приятно, когда на вас глядит хорошенькая женщина, но, когда взгляд ее красивых глаз холоден и враждебен, это может испортить все удовольствие. – Что тебе нужно? Мы ведь не собираемся сегодня больше заниматься Менандром?[106] Все письма я написала – они лежат на твоем рабочем столе, и я в точности следовала всем твоим указаниям.

– Вот именно об этом-то я и пришел с тобой поговорить, – возражает профессор, глядя на бумагу, которую держит в руке. – Ты не совсем точно передала тот тонкий оттенок смысла, который я вкладывал в письмо герру Швейцеру из Геттингена по поводу новых фрагментов из Эмпедокла[107]. Боюсь, мне придется попросить тебя переписать его.

– А мне, боюсь, придется попросить тебя меня извинить, – отвечает она спокойно, но резко. – Свою норму кирпичей[108] на сегодня я уже выполнила.

Наступает минутное молчание, в продолжение которого Белинда намеренно отворачивает лицо к изумрудному газону. Но профессор не сдается.

– Если бы я отрывал тебя от другого занятия, то, быть может, и поцеремонился, – настаивает он с досадной неделикатностью, – но так как ты все равно ничем не занята…

– Я ничем не занята только в данный момент, – отвечает Белинда