с подчеркнутым терпением, которое даже самому поверхностному наблюдателю выдало бы крайнюю степень ее раздражения, – но через пять минут я отправляюсь на вокзал встречать Сару: она должна приехать в четыре тридцать пять. Полагаю, ты не позволишь мне взять извозчика? – замечает она с саркастической улыбкой. – А сегодня слишком жарко, чтобы бежать сломя голову.

При упоминании мисс Черчилль явная досада выражается на увядшем лице мистера Форта, прибавляя ему еще несколько морщин.

– Не понимаю, зачем тебе встречать свою сестру, – упрямо говорит он, – она, слава богу, взрослая и может сама позаботиться о себе.

Белинда пожимает плечами.

– Это дело привычки, – говорит она сердитым тоном. – Если ты родился в такой среде, которая приучила тебя толкаться и пробивать себе дорогу в толпе, то, конечно, это не может затруднить тебя, но Сара к этому не привыкла; а так как ты решительно отказал в своем гостеприимстве ее горничной, то она приедет одна.

Сказав эти любезные слова, она умолкла, и после краткого молчания профессор ворчливо произнес:

– Если ты считаешь это нужным, то я готов послать служанку встретить твою сестру, но покорнейше прошу тебя отказаться от мысли идти самой на вокзал. Таким образом тебе ничто не помешает оказать мне ту услугу, на которой я настаиваю.

– Значит, ты все-таки требуешь свой фунт мяса![109] – кричит Белинда, вскакивая с места; она вся дрожит, а глаза ее сверкают от гнева и досады. – Что ж, ты удачливее своего прототипа! Ты получишь фунт моего живого мяса!

Немецкий ученый никогда не смог бы догадаться, какими яростными, бешеными пальцами начертаны были те вежливые и ясные, наполненные блестящей эрудицией строки о новых фрагментах из Эмпедокла, которые он вскоре получил.

Прошло немало времени, прежде чем профессор смог удовлетворить свое придирчивое ухо и дотошный ум, найдя именно те единственно уместные обороты, которые следует использовать. Много листов бумаги было в сердцах изорвано Белиндой; много раз приходилось ей начинать все сначала, прежде чем ее «наставник, философ и друг» наконец облекся с ее помощью в парадный костюм, чтобы идти на профессорское собрание. Только тогда, когда стук выходной двери возвестил ей об уходе мужа, она вздохнула с облегчением.

Белинда снова усаживается в большое кожаное кресло, в котором сидела за письменным столом, и, закинув за голову утомленные руки, мрачно глядит на мух, ползающих по потолку.

– «Доброхотно дающего любит Бог!» – громко произносит она. – Он не похож на Бога (для женщины человек, которого она любит, и тот, которого она ненавидит, в равной мере лишены имени и зовутся просто «он»). Раз он получает свой фунт мяса и свою норму кирпичей, какое ему дело до остального?

И с этими словами горькие слезы наворачиваются у нее на глазах; но Белинда решительно отирает их. Она не хочет, чтобы Сара заметила, что она плакала.

– Не хочу, чтобы меня жалели! – говорит Белинда, вставая и оправляя одежду. – Она не должна жалеть меня! Пусть никто меня не жалеет!

Белинда идет в свою комнату, сменяет платье на более нарядное, старательно укладывает волосы и старается перед зеркалом придать лицу счастливое выражение. Но прежде чем она успевает добиться этого, с улицы раздается стук колес: ручная тележка, скрипя под весом гигантского сундука, медленно подкатывает к воротам. Сара приехала, а она не встречает ее! Эта мысль придает Белинде крылья; и румянец, и улыбка, которых она безуспешно добивалась перед зеркалом, оживляют ее лицо. Всего пять минут назад она не верила, чтобы что-нибудь могло возбудить в ней то радостное волнение, какое она испытывает теперь, заслышав знакомый веселый смех, завидев хорошенькое личико, напоминающее дрезденскую фарфоровую куколку, и эти ножки, обутые в чудовищно-нелепые башмаки. Когда они жили вместе, они почти никогда не целовались, или очень редко. Теперь же не могут оторваться друг от друга. Но одну ли только Сару целует Белинда? Не целует ли она также в ней свою погибшую молодость, свою дорогую любовь, свой милый Везенштайн?

Души обеих сестер – печальной старшей и сияющей младшей – захлестывает воспоминание об их тяжелом расставании в то ужасное январское утро. Некоторое время они обе не в силах произнести ни единого слова, даже если бы им посулили за это по тысяче фунтов. Их выводят из забытья звуки колокольчика и ощущенье чего-то круглого, плотного, крепко прижимающегося к их ногам. Это Панч! Он позабыл уже про неприятную цепь, на которой просидел всю дорогу от самого Лондона, и теперь в восторге от того, что его снова выпустили на свободу и он встретился со старыми знакомыми. Он радостно приветствует Слатти, но та лишь уворачивается, ворча и огрызаясь, наотрез отказываясь признавать его.

– Как? Это Панч! – восклицает Белинда, со смущенным смехом становясь на колени. Она берет на руки взволнованную собачку и ласково смотрит в ее черную мордочку. – Ты здесь, Панч? Скажи, пожалуйста, кто пригласил тебя приехать?

– Никто, – отвечает Сара смиренно, – но ему так хотелось повидаться с тобой и Слатти, что я не решилась отказать ему в этом; ты ведь не против? – вопрошает она с прежним лукавым блеском в глазах.

– Я – против? – повторяет Белинда с упреком, напирая на слово «я» и слегка прикладываясь губами к курчавой головке. – Панч, неужели ты думаешь, что я могу быть недовольна твоим приездом?

– Значит, он будет недоволен? – спрашивает Сара тихо.

– Он не любит собак, – отвечает Белинда, и лицо ее снова омрачается, словно кто потушил свет в ее глазах. – Он с трудом терпит и мою собачку.

– Вот как! – Сара состраивает гримасу и тихо присвистывает. – Может быть, и мое присутствие будет с трудом терпимо?

От необходимости отвечать (а ответ был бы либо грубостью, либо ложью) Белинду спасло то, что они вошли в дом и внимание Сары отвлеклось на другие предметы. Собачки бегут впереди, причем Слатти, хозяйка дома, ворчит довольно негостеприимно в ответ на любезные заигрывания Панча. Вся компания входит в гостиную.

– Неплохая комната! – покровительственно говорит Сара, оглядываясь. – Гораздо лучше, чем я ожидала; только мебель надо передвинуть.

– Мистер Форт против перестановок.

Сестра хохочет.

– «Мистер Форт»! Неужели спустя полгода после замужества ты все еще зовешь его «мистером Фортом»!

– Как же еще звать его? – замечает Белинда с натянутым и смущенным видом. – Его еще не произвели в пэры, он еще не «лорд Форт»!

– Я буду звать его Джеймсом! – твердо заявляет Сара. – Уверена, он будет не против!

Жена мистера Форта криво улыбается.

– Во всяком случае, это будет иметь для него прелесть новизны.

Такая горечь прозвучала в ее притворно-шутливом тоне, что Сара вдруг прекратила свой критический осмотр стульев в раннеанглийском стиле