ноге со своим зятем, но в сложившейся ситуации со стороны мисс Черчилль было бы, пожалуй, благоразумнее не обращаться с профессором со столь развязной игривостью, которая могла бы напомнить ему о былом фиаско. Как бы то ни было, ее попытка завести шутливую беседу оказалась безуспешной.

– Боюсь, я должен попросить вас извинить меня, – кисло отвечает Форт, поворачиваясь к ней спиной. – Обратитесь к более компетентному лицу за разрешением этого вопроса. Белинда, помоги мне, пожалуйста, надеть мантию.

Его тон до того угрюм, что даже Сара отступает, чувствуя себя приструненной и мигом растеряв все свое кокетство. Белинда поднимается с места с нарочитой медлительностью; в ее глазах пылает огонь, а нижняя губа недовольно поджата. Пока она неохотно подает мужу мантию, обе фигуры их отражаются в большом зеркале.

Белинда в бальном платье. В честь приезда герцога и впервые со дня свадьбы Оксбридж увидит ее плечи и шею. Свет газового рожка отбрасывает блики на ее атласную, цвета сливок кожу. Голову ее коронует венок из первоцветов, а гнев, позаимствовав у любви ее красный стяг, окрасил ее щеки. Она кажется олицетворением молодости и силы, и на ее фоне иссохшая фигура профессора кажется особенно тщедушной и нелепой.

Миссис Форт глядит на себя и на мужа в зеркало и, слыша сдавленный смешок за спиной, произносит отчетливым голосом:

– Над чем ты смеешься, Сара? Ты, верно, любуешься нами? Не правда ли, мы славная пара?

Она намеренно так подчеркивает местоимение «мы». Действительно, редко когда судьба сводит вместе таких неподходящих друг другу людей. Профессор торопливо отходит от зеркала, но Белинда с удовольствием успела заметить, что шпилька ее попала в цель. Сара упорно молчит. Экипаж еще не приехал – по всей вероятности, все извозчики заняты, развозя гостей на предстоящее празднество. Наконец, и как раз в ту минуту, как Сара стала уже поглядывать на свои башмаки на высоких французских каблуках, размышляя, сможет ли она дойти в них до колледжа Святой Урсулы пешком, – экипаж подают, и они все усаживаются в него. Быть может, Белинда раскаивается в своей выходке и потому не противится тому, чтобы окно в карете с ее стороны было поднято, и даже не прибегает к вееру, чтобы спастись от духоты.

Вследствие того, что извозчик запоздал, они приезжают не только не первыми, вопреки обыкновению профессора, но обнаруживают весь большой квадратный двор колледжа Святой Урсулы заставленным экипажами всех родов и размеров. Вокруг – целая толпа мужчин в академических шапочках и женщин в мантиях с капюшонами. Они поднимаются по отлогим каменным ступеням лестницы, края которой устланы полевыми цветами. Они проходят мимо стройных колонн, поддерживающих сводчатый потолок с великолепным каменным узором, и вступают в просторную залу, где некогда Елизавета Тюдор[110] смотрела аллегорические представления и где теперь один из сыновей[111] нынешней королевы с вежливым терпением внимает более «современному» зрелищу, – ведь общеизвестно, что девятнадцатый век, обогащенный трофеями своих восемнадцати предшественников, может предложить гораздо более изысканные зрелища, чем те варварские маскарады и устарелые аллегории. В настоящую минуту публику пытаются увлечь повествованием, ведущимся необыкновенно взволнованным молодым человеком, который время от времени берет несколько чувствительных аккордов на фортепиано, стоящем под балдахином – там, где обычно возвышается кафедра для выступлений членов совета. Чудовищно занудный рассказ повествует о стрелочнике, который в разгар работы видит своего сына-малютку прогуливающимся по рельсам как раз в ту минуту, как должен подойти курьерский поезд. Душевные терзания стрелочника, мятущегося между отцовской любовью и служебными обязанностями, длятся так безбожно долго, что публика не в силах более выносить напряженного внимания, которого от нее требуют, и начинает спасаться тихими – или не очень – светскими беседами.

Лишь принц безупречно тактичен и внимателен; он даже не позволяет себе любезничать с хозяйкой праздника, восседающей в кресле рядом с ним в первом ряду, которая то и дело поглядывает на своего соседа, расплываясь в сияющей верноподданнической улыбке.

Как ни многочисленно собрание, а зала так велика, что в ней не тесно. Женщины демонстрируют свои лучшие наряды, и каждая наслаждается мыслью, что все остальные уже успели или вот-вот успеют оценить ее туалет. Впрочем, справедливости ради, вряд ли подобные мысли – единственные, что занимают умы оксбриджских дам. Благодаря высокому потолку, облицованному панелями из резного дуба, куда поднимается весь теплый воздух, внизу довольно прохладно и свежо. За единственным исключением в лице рассказчика, повествующего о мытарствах стрелочника, едва ли кто-то из гостей выглядит более разгоряченным, чем внушительный ряд взирающих со стен судей, епископов, философов и премьер-министров – знаменитых выпускников колледжа Святой Урсулы, ныне покойных.

– Ты должна познакомить меня со всеми! Расскажи, кто они и чем прославились, чтобы я могла каждому сказать что-то приятное, – просит Сара, весело оглядывая непривычную для нее толпу магистров в черных мантиях с академическими шапочками под мышкой, прокторов[112] в бархатных нарукавниках и прочих почтенных мужей.

– Ах, ради бога, не задавайся такой целью, ты непременно осрамишься! – урезонивает ее Белинда.

Сара только пожимает белыми плечиками. Она так жаждет новых знакомств, что Белинда, терпеливо указав, а при первой возможности и представив ей с полдюжины местных и одну или две европейских знаменитости, украшающих собою собрание, в конце концов просит пощады.

– Ты ненасытна! – говорит она. – Ты так же несносна, как и мисс Уотсон!

– Чур меня! – вскрикивает Сара с дрожью, наполовину искренней. – Не упоминай это проклятое имя; я готова поклясться, что мне уже слышится ее голос!

Публика в зале прибывает. Около входа, правда, можно все еще двигаться довольно свободно, но кто же захочет оставаться у двери и не пожелает протолкнуться вперед, чтобы поглядеть поближе на настоящего живого английского герцога королевской крови, а не на какую-нибудь сомнительную немецкую «светлость».

– А еще говорят, что мы недостаточно верноподданны! – замечает Белинда с иронией, пробираясь вместе с сестрой вперед. Им приходится самим прокладывать себе путь, ибо их спутник, профессор, немедленно по прибытии покинул своих дам, чтобы присоединиться к компании, более подходящей ему по возрасту и вкусам, чем эти две красивые женщины, отданные насмешливой судьбой под его юрисдикцию. Сестры медленно, шаг за шагом подвигаются вперед, и тут до их слуха с мучительной отчетливостью доносится голос, который, казалось, уже слышался Саре:

– Извините, пожалуйста, но в такой тесноте никак не избежишь толкотни. Пожалуйста, посторонитесь! Мне необходимо пройти вперед, так как я лично знакома с герцогом – ну, или почти знакома, что, в сущности, одно и то же.

Зычный голос все ближе и ближе. Теперь он уже гремит за их спиной.

Белинда в ужасе