– Вы потеряли вашего… вашу компанию?

– Я потеряла Сару.

– А ваш… а профессор Форт?

– Он не мог ждать, а я не решилась уехать без Сары.

– И он оставил вас… одну?

Белинда молчит, торопливо шагая в полосе лунного света.

– И как же вы намерены добираться до дома? – спрашивает он, решительно следуя за ней.

– Так быстро, как только могу.

– Пешком?

– Как видите.

Тон ее резок и неприятен; но если Белинда надеется таким образом отделаться от своего спутника, то ошибается.

– В вечернем платье?

– Пф! – говорит она с жестким смешком. – Мы тут не особо привередливые; я постоянно хожу пешком на званые обеды!

– Но не одна же?

Лицо ее омрачается.

– Нет, не одна.

Они подходят к университетским воротам. Белинда останавливается.

– Здесь мы должны расстаться; прощайте!

– Позвольте мне проводить вас домой, – тревожно возражает Риверс.

– Я уже сказала вам, что это совершенно лишнее, – резко замечает она.

Прежде чем Риверс ответил, воцарилось минутное молчание. На университетском дворе гасят газ; огромное здание остается озаренным одной только луной. Луна бросает свет и на фонтан посредине двора. Фонтан невелик, но как сладко журчит его слабый голос сквозь шум катящихся колес и окликающих людских голосов! Сколько столетий с радостью простояла бы тут Белинда, прислушиваясь к звукам текущей воды.

– Вы должны позволить мне проводить вас! – наконец говорит Риверс почтительно, но упрямо.

– Нет, не должна! – Неужели ночной ветер пьянит, как вино? Ее тон меняется, в нем слышится почти мольба. – Я бы предпочла, чтобы вы этого не делали. Я прошу вас, не надо!

Перед ее грубостью он был тверд как железо, но перед мольбой стал податлив как воск.

– Как вам угодно, – отвечает он, почтительно кланяясь.

Теперь ее ничто больше не держит, и все же она медлит мгновение, точно ждет, что Риверс скажет еще что-нибудь. Но он молчит. Белинда выходит из ворот на улицу и быстрым твердым шагом идет по улице. Не много есть городов на свете, по которым молодая и одинокая женщина могла бы безопасно идти по улице в бальном платье и с непокрытой головой. Но в Оксбридже можно гулять таким образом всю ночь от заката до рассвета, не опасаясь нападения. Белинда невольно замедляет свой шаг и идет тише. К чему поспешность? Видит бог, что спешить некуда и незачем.

Белинда размышляет о том, что поступила правильно, отказавшись от провожатого; но ведь, по правде говоря, Риверс не слишком настаивал. Конечно, это хорошо, что он не настаивал; но факт остается фактом. Белинда смотрит на небо; оно высыпало все свои сокровища, которые днем держит скрытыми от глаз; все свои блестящие созвездия, всех своих богов и богинь. Белинда внезапно оборачивается. На улице все еще довольно людно, но студентов не видно. Alma mater[117] укрыла на ночь своих кудрявых питомцев в своих недрах.

Значит, человек, который идет за ней, на расстоянии двадцати ярдов – не студент. Она снова ускоряет шаг… Пф! В конце концов, этот прохожий не имеет к ней никакого отношения. Может, один из расходящихся гостей, ищущий свою гостиницу. Белинда идет не оглядываясь. Вот она миновала людные улицы и выходит на широкую безлюдную дорогу, вдоль которой ряд серых учебный корпусов и вязов-часовых ведут тихую беседу со звездами.

Тут словно что-то толкает Белинду. Гостиницы давно остались позади. Если этот человек все еще идет следом, значит, он идет именно за ней. И – о чудо! – в двадцати ярдах позади в лунном свете она видит знакомую фигуру.

Белинда тихо улыбается. Ну что ж, они оба сделали по-своему: Риверс не пошел домой вместе с ней, а она не пошла домой одна. Это разумный компромисс. Она снова смотрит в небеса. Какой величественный свод! Какой дождь созвездий! Какая драгоценная россыпь планет.

Городские часы бьют двенадцать – бесчисленные часы соборов, колледжей и церквей: мелодичный перезвон, затем гулкие удары колокола. Какой торжественностью их мощная гармония наполняет ночь! И найдется ли хоть один сад – а она к этому времени уже добралась до пригорода с коттеджами, – который не одарил окрестности ароматом своих левкоев, сделав этот благодатный воздух таким сладким?

Белинда идет вперед бодрой, пружинистой походкой. Как же хорошо быть молодой: иметь тонкий слух, чувствительное обоняние и… сознавать, что сзади идет кто-то, желающий оберегать вас, пусть даже от мнимых опасностей.

Она дошла до собственной калитки и уже занесла руку, чтобы отворить ее. Конечно, здесь, под защитой своего собственного дома – здесь, где мерцающий ночник точно указывает на окно, где ее муж готовится ко сну, – она может позволить себе быть любезнее.

Видя, что она дошла до дому, Риверс тоже остановился и решился приблизиться, только когда Белинда сделала ему знак рукою.

– Благодарю вас, – говорит она ему с улыбкой, – но в этом не было необходимости.

Риверс не оспаривает и не подтверждает ее слов. Он с серьезным лицом молча отворяет перед ней железную калитку, в то время как над его головой склоняет свои ветви бобовник. При свете луны они кажутся одного цвета. Неужели он так ничего и не скажет ей?

– Я… я не уезжаю из Оксбриджа завтра. Я пробуду здесь весь завтрашний день.

– Вот как? – тихо отвечает Белинда.

– Я ведь не сделал ничего такого, чтобы лишиться вашей дружбы, не правда ли? – спрашивает Риверс, и она видит, как его рука нервно сжимает один из острых прутьев калитки.

Белинда молчит.

– Не правда ли? – повторяет он хоть и мягким, но настойчивым тоном.

Считается, что надо всегда говорить правду, мелькнуло в уме Белинды; а значит, так и следует поступить, и она отвечает:

– Ничего.

– Значит, нет никакой причины, по которой я не мог бы приехать к вам завтра с визитом?

Опять молчание. Глаза Белинды нерешительно блуждают по клумбе с цветами.

– Есть или нет?

Глаза ее останавливаются на ночнике профессора, свет которого виднеется в окне. Вот тот зловещий блуждающий огонек, которому суждено вечно плясать над болотом жизни.

– Нет! – твердо отвечает она, и на этом они расстаются.

Глава IV

– Он не ошибся, – говорит Сара спокойно, – хотя сомневаюсь, что слова твоего мужа были внушены добрыми чувствами ко мне.

Сегодня сестры с раннего утра вышли в сад и гуляют по узким дорожкам и по свежевыкошенной площадке для тенниса. Садик невелик, но в нем хватает места для росы, которую еще не осушило солнце; для черного дрозда, обладающего голосом, во сто раз превосходящим его маленькое тело; для кустов шиповника, акаций и сиреней. Чего же еще