желать? Залитые лучами восходящего солнца, спрятавшись под одним ярко-красным зонтом, сестры прогуливаются медленно и удовлетворенно.

– Я не страдаю ложной скромностью, – продолжает Сара самодовольно. – Поняв, что осталась одна, я сразу сообразила: надо просто забраться в чью-нибудь карету и попросить меня подвезти. Сначала моя просьба была встречена не особенно радушно, но позднее хозяева кареты были очень рады этому обстоятельству. Они сами признались мне в том, что лишь по пути осознали: мол, «нежданно-негаданно они приютили ангела»!

– И каким же образом проявилась твоя ангельская сущность? – интересуется Белинда.

– Они были в восторге от беседы со мной, – с достоинством заявляет Сара. – При тебе я не могла бы этого сделать, – добавляет она со смехом, – но я рассуждала с ними о высшем женском образовании!

Белинда тоже смеется, и не менее весело, чем сестра. Впереди прыгают и резвятся собачки. Если говорить точнее, резвится Панч. Те остатки бодрости, которые возраст и полнота еще не отняли у Слатти, окончательно испарились от одной лишь досады из-за появления Панча. Сомнительное удовольствие – когда вы уже не первой молодости, а вас постоянно хватают за задние лапы, мусолят, шутливо покусывают и треплют.

– А ты как добралась домой? – спрашивает Сара, приподнимаясь на цыпочки, чтобы сорвать ветку сирени.

Красный шелк зонтика всегда отбрасывает розоватый отсвет на лицо того, кто под ним стоит.

– О, я пришла пешком, – отвечает Белинда с притворной рассеянностью.

– Одна?

Прежде чем последовал ответ, возникла секундная заминка. Белинда была правдива по натуре, но в конце концов буквальная правда ничуть не пострадала от ее слов:

– Да, одна.

– Тебе не было страшно? – спрашивает Сара.

Тон ее беззаботен, но она выпустила из рук сиреневый куст, и ее хитрые глаза, может быть случайно, устремлены на сестру.

– Страшно? – переспрашивает Белинда с возмущением, которое кажется не совсем понятным в данном случае, и, следуя примеру сестры, прячет горящие щеки в холодных и душистых ветках сирени. – Какой глупый вопрос! С чего бы мне бояться?

Но на эти горячие возгласы Сара ничего не отвечает. Ее молчание вызывает у Белинды тревогу. Но нет! Не может быть! Комната Сары обращена окнами в другую сторону. У Сары глаза как у борзой, слух как у оленя, а нюх как у трюфельной ищейки, но даже она не способна видеть и слышать сквозь стены.

– Я вынуждена оставить тебя, – говорит Белинда, поспешно меняя тему разговора. – Постарайся не скучать до завтрака.

Сара поднимает брови.

– Неужели ты хочешь этим сказать, что будешь целых три часа подряд составлять меню к обеду?

– Составлять меню! – повторяет та иронично. – Как бы не так! Тебе когда-нибудь доводилось слышать об Эмпедокле?

– Никогда.

– И о его «Фрагментах»?

– Нет.

– И о комментариях к ним – филологических, критических и археологических?

– Тоже нет.

– Счастливица! – сухо замечает Белинда, направляясь к дому.

– Будь я на твоем месте, – дерзко кричит Сара ей вслед, – я бы разорвала его «Фрагменты» на такие мелкие кусочки, что их даже нельзя было бы называть фрагментами!

Белинда смеется.

– Не это дело, так другое, не все ли равно! – восклицает она. – Может, даже лучше быть заваленной работой, как я, чем праздной, как ты.

В ее голосе слышится непритворная бодрость, которая так разительно отличается от вчерашней угрюмой покорности, что Сара подозрительно взглядывает на сестру.

– Ты сегодня смотришь на жизнь в розовом цвете, – говорит она не без сарказма.

Белинда меняется в лице.

– Все дело в погоде, – быстро заявляет она. – На меня она сильно действует. Помнишь, ты же сама всегда говорила, что я – настоящий барометр.

Но неужели дело в погоде? Неужели погода заставляет ее, весело напевая, бежать по лестнице к своему рабочему столу и Менандру? Весна и правда бодрит; утро тоже бодрит; молодость – тоже. Следовательно, почему бы ей не находиться в добром расположении духа? Но только ли эти невинные возбуждающие средства повлияли на нее? Должно быть, в самой ее походке сегодня появилось нечто необычное, потому что муж поднимает голову, когда она появляется в его кабинете.

– Ты опоздала, – недовольно замечает он.

– Всего на три минуты, – шутливо отвечает Белинда. – Я наверстаю их.

Она садится за письменный стол, с трудом обрывая мелодию, которую вполголоса напевала всю дорогу вверх по лестнице. Даже сама комната – эта ненавистная каторжная конура – выглядит сегодня иначе. Обычно здесь совсем нет солнца, но этим утром длинный золотистый луч пробился внутрь, и в нем пляшут пылинки. Кажется, все сегодня расположено плясать и веселиться.

Хотя профессор представляет собой исключение из общего правила. Он не выказывает ни малейшей склонности к танцу. Диктуя, он имеет привычку мерить комнату шагами. Белинда наизусть знает тот квадрат на ковре, с которого он повернет назад. Вот он принялся за свою ежедневную прогулку; но проходит несколько секунд, прежде чем он произносит первую фразу.

Белинда ждет с пером в руках и следит за ним глазами. При этом у нее в душе просыпается чувство искреннего сожаления.

«Как ужасно быть старым! Как же отвратительно быть безобразным, непривлекательным, нелюбимым!»

– Я считаю нужным извиниться перед тобой, – говорит она мягко и нерешительно, – за вчерашние резкие слова, что я вчера сказала о тебе Саре после обеда; ты, вероятно, уже позабыл про них, – прибавляет она, нервно смеясь, – но, во всяком случае, я буду спокойнее, высказав тебе, что сожалею об этом.

Намерение, с каким это сказано, прекрасно; но было бы, пожалуй, благоразумнее и тактичнее не напоминать о нанесенной обиде, хотя бы даже и с целью извиниться за нее.

Выражение лица профессора показывало, что он ее не забыл.

– Мне кажется, – сухо отвечает он, – что раз уж мы опоздали, то лучше будет побыстрее приняться за дело.

Мгновение Белинда сидит, склонив голову над письменным столом, вся вспыхнув и досадуя на то, что сама накликала на себя такое унижение. Но вскоре спокойствие снова возвращается к ней. Ранить по-настоящему могут лишь те, кого мы любим.

В конце концов, она сделала то, что должна. Она извинилась. Не все ли равно, как это было принято? А сострадание к этому человеку давно умерло в ней. Пусть он выглядит каким угодно старым, изможденным и малокровным – ни малейшей жалости не шевелится у нее в груди. Она не произнесла больше ни слова, которое бы не касалось прямо их занятий.

Все утро час за часом прохаживается профессор от одного квадрата на ковре до другого, подыскивая точные, изысканные фразы. А Белинда послушно записывает их за ним.

Солнце поднимается высоко; сонные мухи ползают по стеклу. Ласточки проносятся мимо окон, поминутно раздается звонок у двери, приезжают и уезжают булочники и мясники; но Белинда