ее дрожат. Разве стал бы Риверс в Дрездене предлагать Саре отрезать прядь своих волос даже в шутку? Да в те времена он обычно и не слушал то, что она ему говорила!

К счастью для Белинды, в этот момент ее зачем-то зовут в дом, и она остается там в продолжение десяти минут – и за эти десять минут успевает справиться с собой. И это очень кстати, потому что зрелище, которое открылось ее глазам по возвращении, чуть было еще больше не повергло ее в смятение. Сара теперь оставила свою ленивую позу и, выпрямившись на стуле, держала в своих руках руку Риверса. Правда, если бы кто поближе вгляделся в ее лицо, то увидел бы, что оно выражает вовсе не нежность влюбленной женщины, а лишь любопытство и крайнее удивление.

– Я бы стыдилась такой руки, – объявляет она с присущей ей откровенностью, – ваша рука похожа на руку чернорабочего.

– Но ведь я и есть чернорабочий, – смело отвечает Риверс.

В этот момент он внезапно замечает присутствие Белинды и резко отдергивает руку.

– Это и впрямь в своем роде диковина, – продолжает Сара довольным тоном, – ваша рука так же жестка и мозолиста, как у землепашца; покажите ее Белинде.

Риверс смотрит на нее смущенно и нерешительно. Белинда садится на прежнее место и снова берет в руки корзинку для рукоделия.

– Покажите, – говорит она с напускным спокойствием, и Риверс протягивает ей руку, ладонью вверх.

У него по-прежнему красивая сильная рука, но она носит несомненные следы грубой, тяжелой работы. Что может быть особенно трогательного в такой руке? Черный труд составляет достояние девяноста девяти человек из ста; а между тем, глядя на эту руку, Белинда с трудом сдерживает слезы.

– Ведь вы знаете, – говорит Риверс, – я сообщал вам, что не мог вынести сидячей и замкнутой конторской жизни!

– Мы знаем? – восклицает Сара, навострив уши. – Вы сообщали нам? Что вы хотите этим сказать? Ведь мы вас ни разу не видели!

Риверс молчит, побледнев. Он совсем забыл о присутствии третьего лица. Белинда тоже не может выручить его из затруднительного положения.

– Я хочу сказать, – бормочет Риверс, – я думал, что намеревался сообщить вам это; я ведь работал как простой работник на металлургическом заводе у пудлинговой печи.

– Пудлинговой печи! – восклицает Сара, которой нравится это слово. – Что это за штука такая – пудлинговая печь?

– Это такая печь, где чушки из плавильной печи обрабатывают при огромной температуре железными скребками – их называют рабблами. И я имел честь и удовольствие, – прибавляет он с застенчивым смехом, – ворочать одной из таких железных клюшек, перемешивая металл, пока он не становился мягким и ковким.

Белинда выронила из рук шитье, которым пыталась занять себя.

– Гм! – продолжает расспрашивать Сара с тем же интересом. – Немудрено, что ваши руки пострадали. А что, это очень тяжелая работа?

– Нельзя сказать, чтобы она была детской забавой, – сухо отвечает Риверс, – но за нее хорошо платят и меня ценили за мою силу. Для этой работы надо быть очень сильным.

– И вы работали целый день?

– Нас сменяли через каждые шесть или восемь часов. Дольше мы бы не выдержали вследствие жары. Жара – это самое тяжелое в этой работе.

Он умолкает на минуту и рассеянно гладит своей мозолистой рукой спину Слатти.

– Все дело в жаре. Как правило, пудлинговщики долго не живут; именно жар их губит.

Риверс говорит это совершенно просто, не ожидая и даже не желая вызвать сострадания. Он как будто находит вполне естественным, чтобы джентльмен, окончивший Итон и Оксбридж, работал у пудлинговой печи.

Итак, вот как он провел те двадцать месяцев, в продолжение которых она все прислушивалась к стуку почтальона в дверь! В этом изнурительном, отупляющем, скотском труде. Что ж, даже если так – ему досталась лучшая доля!

Наступает молчание, прерываемое наконец Сарой, тонкое ухо которой уловило звук шагов.

– Ого! – кричит она с оживлением. – А вот идет мой небольшой отряд, и как назло, я напрочь забыла их имена. Белинда, скорее выручай меня! Скажи, как их зовут?

Белинда поднимает опущенные глаза и видит трех юных джентльменов – судя по всему, служанка, с истинно оксбриджским презрением к студентам-первокурсникам, позволила им войти самим, не удостоив доклада.

Юноши, очевидно, робеют и подталкивают друг друга вперед.

Ясно, что дом профессора Форта – не особенно гостеприимное место для студентов-первокурсников. Чувство безрассудной радости шевелится в душе Риверса при этой мысли.

– Должно быть, ты им в самом деле очень понравилась, что они решились прийти в мой дом! – говорит Саре миссис Форт с сухой усмешкой. – Какими напуганными они выглядят! Такими же напуганными, – она бросает быстрый взгляд на Риверса, – каким бывали когда-то вы!

Она не стала дожидаться ответа; поднявшись, она своей неспешной грациозной походкой направилась навстречу гостям.

– Я не удивляюсь тому, что они напуганы, – театральным шепотом говорит Сара Риверсу. – Разве по ней не видно, что она вот-вот спросит, чем обязана честью видеть их здесь? Если я не брошусь на выручку, то легко может случиться, что они обратятся в бегство.

Но на этот раз Сара ошиблась. У молодых людей не возникло ни малейшего желания обращаться в бегство. Нельзя даже сказать, кем они более восторгались на обратном пути домой с вечерними сигарами в зубах: мисс Черчилль или ее более строгой сестрой. Но, по правде говоря, Белинда сегодня не казалась строгой.

«Зачем мне их осаживать? – грустно сказала она самой себе. – Разве я не достаточно оттолкнула людей своей резкостью за всю свою жизнь?»

И вот сейчас она весьма любезно обращается с ними, даже слишком любезно, как начинает казаться Риверсу, у которого сердце сжимается от ревности. Его болезненно задевает, когда он видит, что она наливает им чай своими прекрасными руками и одаряет их своей небесной улыбкой, от которой все лицо ее освещается, а глаза сияют. Но он не настолько догадлив или не настолько тщеславен, чтобы сообразить, что его присутствие – хотя он сидит, по-видимому, забытый и обойденный – и зажгло эту улыбку на ее лице и в глазах.

Сара тоже очень любезна, но гости несколько обижены тем, что она перепутала их имена.

После чая все отправляются играть в теннис и звуки выкриков, смеха, ударов мячей и ракеток нарушают аркадскую тишину этого доселе девственного уголка – теннисного корта профессора Форта. На нем может поместиться всего только одна пара играющих, и Белинда, как любезная хозяйка, уступает место освоившимся и счастливым юношам, несмотря на их горячие протесты. Вряд ли стоит ломать голову над тем, охотно или неохотно принесла она эту маленькую жертву.

– А вы играете? – небрежно спрашивает