ни на минуту не отвлекается от своего дела. Она добросовестно работает, чтобы не навлечь на себя ни упреков мужа, ни своих собственных. А когда работа будет окончена, она сможет отдохнуть. Что ж, солнце еще высоко будет стоять в небе; ласточки все еще будут летать; длинный майский день, обещающий столько радостей, что о них и подумать страшно, будет принадлежать ей.

А тем временем перо скрипит. Как легки сегодня ее мысли! Белинда даже посоветовала две или три перестановки в словах, которые ее супруг милостиво принял. Неужели на университетских часах уже пробило четверть первого? В конце концов, не так уж и тягостно быть помощницей ученого с ослабевшим зрением… Вообще хорошо быть кому-нибудь полезной!

Белинда поднимает глаза, сияя улыбкой, если и не забыв о недавней грубости мужа, то простив ее.

– Мы сегодня славно поработали! – говорит она с душевным подъемом. – Ты сегодня был в ударе.

– Отрадно, если так, – кисло отвечает профессор, – но нам надо наверстать упущенное.

– В каком смысле? – спрашивает она, слегка растерявшись и потирая онемевшие пальцы правой руки. – Но… но не сегодня же?

– А почему бы и не сегодня? – решительно отвечает он. – Я обещал, что мой очерк «О порядке наследования у афинян» будет отослан в типографию завтра, а потому нам необходимо успеть сегодня до отхода почты просмотреть корректуру.

– Не сегодня! – умоляюще просит Белинда. – Ну пожалуйста!

Улыбка и румянец исчезли с ее лица. Она смотрит устало, но требовательно.

– Почему же не сегодня? – с неудовольствием спрашивает профессор, глядя на нее.

– Ты, кажется, забываешь, что у нас гостья.

– Она, без сомнения, сумеет занять себя, – едко отвечает Форт. – Она, конечно, сумеет повеселиться и без твоей помощи.

– А я? – тихим голосом произносит Белинда, побелев как полотно и уже с ненавистью глядя на мужа. – Когда же я буду веселиться? Тебе никогда не приходило в голову, что я тоже могу хотеть развлечений?

– И что же? – холодно отвечает профессор, – Кроме тех часов, когда я вынужден обращаться к тебе за помощью, ты вольна распоряжаться своим временем – выбирать и свои занятия, и своих знакомых.

– Вольна? – переспрашивает Белинда, поспешно ловя его на слове, причем краска снова заливает ее щеки. – Так ты отпустишь меня?

Форт смотрит на нее с таким искренним и неодобрительным удивлением в холодных глазах, что Белинда в смущении отворачивается.

– Как долго я буду тебе нужна? – спрашивает она, запинаясь. – Сколько часов уйдет на корректуру?

– Этого невозможно определить заранее, – отвечает профессор, спокойно выходя из комнаты. Он доволен тем, что она согласилась, и ему все равно, охотно или неохотно дано это согласие.

Уже три часа пополудни, а Белинда все еще сидит за письменным столом. Косой солнечный луч исчез и не веселит ее больше своим присутствием, но она замечает по той духоте, какая стоит в комнате, что солнце палит и раскалило крышу и стены. Около нее лежит груда исправленных корректур, а перед ней возвышается другая, едва ли меньшая по объему. Она уже полтора часа сидит за ними и не видит конца своему труду. Голова у нее разболелась от долгого сидения, пальцы в чернилах, а глаза смотрят мрачно и устало. Время от времени звонок у дверей заставляет ее вздрагивать. Опять наступило время напряженного непрерывного ожидания! Снова ожили те далекие долгие месяцы, в продолжение которых она жила одним слухом.

Наступил час, когда всего вероятнее ждать гостей. Но ведь может случиться и так, что ему откажут. Иногда, когда Белинда бывала завалена работой или не в духе, она приказывала служанке отказывать гостям. Весьма возможно, что, видя ее сильно занятой сегодня, служанка придет к заключению, что гостей принимать не следует.

Эта мысль бросает ее то в жар, то в холод. Она не слушает мужа и делает непростительные ошибки. Опять звонок. Ей кажется или действительно он отличается от прежних? В нем слышна какая-то смесь робости и нетерпения, словно человек призвал все свое мужество на помощь, чтобы позвонить, но затем нетерпение попасть в дом превозмогло страх.

Она машинально пишет и смутно слышит, как муж распекает ее за неразборчивость почерка. Даже если бы удары, которые он ей наносил, были не моральными, а физическими, она не почувствовала бы их сильнее.

Дверь отворяется, и входит служанка с мужской визитной карточкой на подносе. Белинда с первого же взгляда видит, что это карточка Риверса. Бледные губы с трудом выговаривают:

– Он ушел? – Беря карточку, Белинда невольным движением сжимает ее в ладони.

– Я говорила ему, что вы заняты, мэм, – извиняется служанка, – но он просил меня передать вам это. Сказать ему, что вы не принимаете?

Профессор поднимает голову, раздосадованный помехой, чтобы бросить краткое «да», но жена перебивает его.

– Проси его, – говорит Белинда с поспешной решимостью. – Скажи, что я сейчас спущусь; позови мисс Черчилль.

Она снова берется за перо по уходе служанки, но рука не слушается ее и так дрожит, что на странице оказывается большая чернильная клякса.

– Пожалуйста, осторожнее! – сердито кричит муж. – Почисти перо, там застрял волос.

Она бросает перо и берет новое. Комната, в которой они сидят, находится прямо над гостиной. Очевидно, Риверс теперь там, и Сара вышла к нему, потому что слышны голоса. Что они говорят друг другу? О чем они могут беседовать?

– Ты написала «аллегорический» с одной «л», – говорит профессор с неудовольствием.

– Неужели? – отвечает Белинда удивленно и рассеянно. – А сколько их должно быть?

Голоса внизу стали слышны отчетливее. Они вышли из гостиной. Очевидно, Сара повела Риверса гулять в сад – в тот хорошенький, маленький прохладный садик, где поет черный дрозд и жужжат пчелы. Она горько и завистливо вздыхает.

– Пятилетний ребенок постыдился бы совершить столь грубую ошибку! – продолжает муж, беря от нее лист и с негодованием исправляя огрех.

Она тяжело, яростно вздыхает, и мрачный огонь вспыхивает в ее больших печальных глазах. Из сада доносится смех; Сара всегда смеется. Хорошо быть веселой, но Сара слишком уж склонна к шутовству.

– В столь очевидных ошибках трудно не усмотреть намерения, – продолжает профессор, выведенный из себя молчанием жены, в котором явно нет и тени раскаяния. Но Белинда по-прежнему безмолвствует.

Из сада доносится еще один взрыв хохота, и на этот раз смеется не Сара; это веселый, искренний мужской смех. Значит, он тоже умеет смеяться?

– Я советую тебе пригласить учителя правописания, – иронизирует мистер Форт, глядя на испорченную страницу.

Вместо ответа Белинда рывком поднимается на ноги и швыряет перо на пол.

– Ваша копировальная машина на сегодня сломалась, – объявляет она, непокорно вскидывая голову. – Разборчиво или неразборчиво, с ошибками или без них, а я больше