– Я хотела спросить, – говорит Белинда с натянутой улыбкой, – не покидаете ли вы нас завтра?

– В этом нет необходимости, – отвечает он робко. – У меня неделя отпуска!

Сердце Белинды бешено колотится. Неделя! Целая неделя! Она поднимает лицо, озаренное заходящим солнцем, и смотрит на запад. На какое багряное ложе опускается солнце! Какой сладкой песней убаюкивает себя дрозд, отходя на покой!

– Неделя! – громко повторяет она.

– Неужели вы находите, что недельного отдыха слишком много для человека, который работал без перерыва целых два года? – спрашивает он, почти оскорбленный холодным, как ему кажется, удивлением, которое слышится в ее голосе. – Я уеду отсюда, если…

Он не договаривает. Если вы этого хотите – вот что он собирался сказать, но закончить так означало бы допустить интерес к себе и своим делам со стороны жены профессора Форта, на что у него нет ни права, ни причины.

Белинда не спрашивает, что он хотел сказать. Она молчит, устремив глаза в пространство и прикрыв ладонью глаза от лучей заходящего солнца. Как красив изгиб ее локтя! Как изящно батистовый рукав сползает с ее тонкого запястья и предплечья!

– Для этого вы меня позвали? – резко спрашивает Риверс. – Чтобы сказать, что я должен уехать завтра?

Минуту Белинда стоит в нерешительности, все так же глядя на солнце; внешне она кажется спокойной и сдержанной, в душе же у нее царит буря и хаос, идет отчаянная борьба. Сказать ли «да»? Этим она исправит свою последнюю ошибку. Смутно она чувствует, что, если у нее осталась хоть капля здравого смысла, она ответит «да». Она вздыхает и опускает руку. Губы ее готовятся произнести роковое слово, как вдруг…

– Белинда! Белинда! – раздается из дома надтреснутый старческий голос, зовущий властно и раздраженно.

Одна неделя! Всего-навсего одна ничтожная неделя! Что значит одна неделя? Белинда вдруг исполняется решимости.

– Меня требует мистер Форт! – торопливо говорит она. – Я позвала вас, – она краснеет как вечерняя заря и с виноватым видом оглядывается, – чтобы спросить вас: не желаете ли вы, если завтра еще не уезжаете из Оксбриджа, присоединиться к нашей компании?

Глава VI

Положи мне на сердце руку, мой свет.

Ты слышишь – стучит там в каморке сосед?

То злой плотник в домике тесном живет

И гроб мне сколачивает и поет.

Стучит он и днем и ночной порой,

Совсем он лишил меня, злой, сна и покоя.

Эй, мастер, работай, стучи веселей,

Чтоб я поскорее уснул в колыбели своей[119].

В других краях ясное небо на закате обычно означает, что завтра нас ждет ясный солнечный день. Но на нашем богоспасаемом острове все иначе. Даже погода не желает подчиняться тирании и поступает, как ей заблагорассудится. Вы можете закрыть глаза при безоблачном голубом небе, а открыть их – и обнаружить над самой головой серый купол туч, напоминающий мокрое одеяло.

В долгие часы бессонницы, что складываются в бесконечно тянущуюся ночь, Белинда успевает сотню раз и на все лады раскаяться в своем поведении накануне; но одна лишь мысль ни разу не приходит ей в голову: что погода может испортиться и помешать предполагаемой экскурсии.

Всю ночь она строила планы, как бы уклониться от завтрашней поездки, и ее мотивы казались ей искренними. Но когда наступило утро, пасмурное и туманное, ее разочарование было так велико, что сразу стало понятно, как мало было правды во всех ее мечтах. Теперь ей придется сполна испытать всю горечь отречения, не имея даже возможности утешиться сознанием победы над собой. Дождь идет теплый, мелкий; он не изливается губительными потоками над бедной землей, а мягко и кротко поит кусты и деревья и освежает без разбора каждую былинку.

Тем не менее одна пара молодых глаз ненавистно взирает на его благодеяния, да и другая пара глаз, постарше, тоже в высшей степени недовольна дождем. Профессор даже высказывает мысль: не лучше ли телеграфировать Археологическому обществу о невозможности председательствовать на их собрании?

– Но ведь ты же не сахарный и не соляной! – вскрикивает нетерпеливо Белинда, стоя с пледом на плече и развернув макинтош, готовый облечь худосочную фигуру ее супруга. – Притом весь день ты проведешь или в вагонах поездов, или в кебах.

– Не всегда легко найти кеб в такой дождливый день! – возражает он задумчиво. – Как я часто объяснял тебе, здоровье может пошатнуться даже от пустячной причины: например, я могу не найти кеба, выйдя из вагона, и промочить ноги, а этого достаточно для того, чтобы схватить сильную простуду человеку, уже предрасположенному к ней.

– Но ведь члены общества будут огорчены, – говорит Белинда, краснея.

Что такое она говорит? Какое ей дело до того, будут они огорчены или нет? До какой лжи снизошла она – та, что всю жизнь была воплощенной правдивостью! Но ведь небо может проясниться – вот в чем дело!

– Я мог бы избежать простуды, если бы взял лишнюю пару носков и переоделся в клубе, – соображает он. И Белинда вдруг успокаивается, потому что муж протягивает руки – не для того, чтобы в последний раз прижать к сердцу молодую супругу, а для того, чтобы просунуть их в рукава ватерпруфа, которые она с готовностью подставляет ему.

Профессор уехал. Главное препятствие, слава богу, устранено. Если бы только погода улучшилась! Теперь Белинда уже больше не лицемерит перед собой. Она больше не притворяется, что желала бы выпутаться из затруднительного положения, в какое себя поставила, или что она была бы благодарна судьбе, если бы та ее выручила. Не спрашивая себя, зачем ей это нужно, она всеми силами души желает одного: чтобы облака рассеялись и уступили место солнцу, такому же яркому, как и вчерашнее.

– Кажется, небо и не думает проясняться! – говорит она Саре тоном, которому тщетно старается придать беспечность, когда они входят после завтрака в гостиную. – Как ты думаешь, есть ли надежда, что распогодится?

– Ни малейшей! – спокойно отвечает Сара.

С тем умением приспосабливаться к обстоятельствам, благодаря которому жизнь ее представляет собой один сплошной праздник, мисс Черчилль приготовилась как можно приятнее провести дождливый день. Небольшой огонь – вещь далеко не лишняя в сырую погоду – горит в камине; к нему Сара – для нее нет ничего святого – придвинула кресло профессора. В руках у нее роман из библиотеки Мюди[120]. Крупный шрифт, широкие поля и обилие титулованных имен – все это не грозит ей слишком большим напряжением