Пойманная во второй раз, Белинда стоит с завязанными глазами посреди комнаты, а все остальные покатываются со смеху при виде ее тщетных усилий поймать кого-либо из нападавших, обступивших ее со всех сторон. Но тут внезапно наступает тишина. Шум, беготня, хохот – все сразу умолкло. И в этот момент Белинда ловит кого-то, кто не оказывает ей ни малейшего сопротивления.

– Поймала! – кричит она с триумфом. – Кого я поймала? – и срывает с глаз повязку.

Она действительно держит за рукав Риверса, но вместе с тем причина, почему он так легко дался ей в руки и почему вся компания присмирела, мгновенно предстала во всем своем ужасе перед ее растерянным взором.

Дверь полуоткрыта, и в дверном проеме стоит профессор Форт с выражением лица, которое трудно определить. Он смотрит на веселую забаву, с таким размахом затеянную в его отсутствие. Это длится, впрочем, недолго. Секунду спустя он тихо затворяет дверь и уходит.

В продолжение нескольких мгновений все стоят, глядя друг на друга, лишившись дара речи и оцепенев от испуга. Белинда растерянно переводит глаза с одного лица на другое: растрепанные волосы, пылающие щеки, прерывистое дыхание, сверкающие глаза. Обитатели Бедлама могли бы, пожалуй, показаться более степенными и рассудительными. В сравнении с ними свита Комоса[125] была бы лишь кучкой чинных обывателей.

Мужчины выглядят весьма небрежно, а они с сестрой… Хотя Сара и смотрится воплощением вакханки и сорвиголовы одновременно, уязвленная совесть подсказывает Белинде, что сама она далеко превзошла ее. Белинда не решается проверить это, взглянув в зеркало. Она прекрасно осознает, что в последний час Сара была тихой скромницей в сравнении с ней.

– Не лучше ли нам уйти? – спрашивает наконец Беллэйрс голосом ягненка, в котором никто бы не узнал веселого шалуна, каким он был всего каких-нибудь пять минут тому назад.

– Полагаю, что в этом не может быть никакого сомнения, – сухо отзывается Сара.

И говоря это, она поворачивается к своей оторопевшей сестре и предлагает вполголоса:

– Может, тебе пойти спросить его, не желает ли он к нам присоединиться?

Белинда покорно идет к двери; ей приходится кое-как пробираться через узкий коридор, весь загроможденный мебелью, и смятение ее растет. Мистеру Форту, очевидно, пришлось перепрыгивать, как кошке, через кресло, чтобы добраться до собственной гостиной! Это немыслимо! Явиться к нему в нынешнем растрепанном виде значило бы нанести новое оскорбление. Ей необходимо удалиться в свою комнату и привести себя в порядок. Бросив взгляд на свой неприглядный облик в туалетном зеркале, Белинда поняла, что ее сходство с Менадой[126] оказалось куда более разительным, чем она смела вообразить. Но нельзя терять ни минуты времени. Каждое мгновение промедления лишь усугубляет тяжесть ее вины. Щетка торопливо пробегает по растрепанным волосам; горячие ладони на миг прижаты к пылающим щекам, в тщетной попытке охладить их. После этого она собирается с духом, встает и идет к мужу.

У его двери она приостанавливается и прислушивается с сильно бьющимся сердцем. Но внутри не слышно ни звука, и она, собрав остатки мужества, входит в комнату. Профессор сидит за письменным столом, в том самом кожаном кресле, в котором она провела столько тоскливых и утомительных часов, безропотно трудясь. Эта мысль немного придает ей смелости, и она подходит к мужу.

– Позволь мне занять мое место, – говорит она робким голосом. – Я совершенно готова.

Проходит целая минута, прежде чем Форт удостаивает ее вниманием. Нет более явного способа выказать негодование, чем заставить ждать ответа в продолжение целых шестидесяти секунд.

– Очень тебе благодарен, – наконец произносит он ледяным тоном, не переставая писать, – но я думаю, что в теперешнем твоем настроении ты вряд ли способна к серьезным занятиям.

В его намеке сквозит нечто столь уязвляющее, что в ней вновь просыпается дух противоречия.

– Что же я, по-твоему, пьяна?! – запальчиво спрашивает Белинда; затем, вспомнив, насколько его неудовольствие правомерно, сдерживает себя и говорит как бы в извинение: – Мне очень жаль; мы поступили немного опрометчиво, но… но… я не ожидала, что ты вернешься столь ранним поездом.

– Это более чем очевидно, – с мрачной иронией отвечает профессор.

– Мне очень жаль, – повторяет Белинда, переминаясь с ноги на ногу, точно преступница, – но… но… погода такая дождливая, мы не могли выйти погулять, и… и я так давно уже не танцевала и не играла ни в какие игры!

В ее голосе слышна жалобная нотка, и она смотрит на мужа со смутной надеждой, что его это тронет. Но если он и тронут, то внешне это осталось совершенно незаметным.

– В самом деле? – язвительно отвечает Форт. – Что ж, в следующий раз, когда подобный порыв овладеет тобой, я попрошу выбрать для этого другое место и не превращать мой дом в зверинец!

Щеки Белинды запылали еще сильней. До сих пор в ее душе преобладали стыд и сожаление за свою шалость вместе с искренним желанием искупить вину, но теперь эти чувства сменяются жгучим осознанием несправедливости к себе и ненависти к мужу.

– В конце концов, это не такое уж большое преступление, – говорит она твердым голосом, в котором не осталось и следа от прежней кротости. – Возможно, это и глупое, но вполне невинное развлечение в дождливый день!

– Я должен буду, однако, принять меры, чтобы обезопасить себя от повторения подобных невинных развлечений в дождливые дни, – сердито произносит профессор.

В его голосе Белинде слышится угроза (или ей так только кажется), и это немедленно приводит ее в раздражение.

– Не забывай, – говорит она тихо, но чрезвычайно отчетливо, – что я молода. Если бы ты женился на женщине одних с тобой лет, тогда бы другое дело; но ведь я только начинаю жить, тогда как ты уже заканчиваешь!

Одарив его этим любезным напоминанием, она идет к двери, не оглядываясь, чтобы не видеть, насколько они задели его. Добежав до своей комнаты, она разражается истерическими рыданиями.

– Если бы он отнесся к ситуации по-другому, он мог бы тем самым на всю жизнь привязать меня к себе! – восклицает Белинда.

Впрочем, это, пожалуй, было слишком сильно сказано.

Глава VII

Можно было бы предположить, что подобный ушат холодной воды обескуражит самых заядлых гуляк; казалось, что члены этого маленького кружка, так плачевно застигнутые врасплох знатоком этрусских древностей, никогда больше не оправятся от унижения, в какое поверг их презрительный взгляд его сощуренных глаз. Но такова сила молодости и весны, что не проходит и двух дней, как они уже затевают новую экскурсию.

Целый долгий день, проведенный Сарой в одиночестве (так как Белинде пришлось