аппарат в мире: на нем есть одно фото и три контакта – Финола, Сэйнт и Малия. На снимке Тристан и Финола сидят на пне в саду. Все вокруг выглядит зеленее, чем сейчас. Она смотрит на него снизу вверх, а он крепко обнимает ее. Даже на фотографии видно, как у него светятся глаза.

После завтрака мы вчетвером провожаем взволнованную Уиллоу на этаж целителей. По пути она то и дело вытирает вспотевшие ладони о мантию и кусает губу. Так продолжалось до тех пор, пока Роуэн не взял ее за руку:

– Тебе не о чем переживать. Ты справишься с каждой задачей.

Она поднимает на него взгляд. Кудри собраны в хвост, но несколько прядей уже выбились.

– Ты правда так думаешь?

– Я это знаю.

Лифт останавливается, и мы выходим. На этаже открытая планировка, как в обсерватории, и нет ни коридоров, ни комнат. Только лаборатории отгорожены стеклянными стенами, но войти в них можно по записи. Кроме того, здесь есть зона для больных и раненых, располагающаяся за шторой. Бесчисленное множество целителей занято подготовкой к экзамену. Вокруг стоит такой гул, будто мы попали в улей. Мне нравится здесь бывать. Все доброжелательны друг к другу, а воздух наполняет тонкий приятный запах, исходящий из расставленных повсюду паровых диффузоров. Сегодня пахнет красным апельсином и розмарином.

Две девушки машут Уиллоу. Они учатся с нами и выглядят не менее напряженными.

– Пойду к ним, – говорит Уиллоу и по очереди обнимает нас с Джуной.

Мы отступаем к лифту, а Роуэн убирает с ее лица темный локон. Она как раз достает ему до подбородка. Он обнимает ее и что-то шепчет на ухо. Две юные целительницы вздыхают так громко, что даже мы слышим. Потом Роуэн целует Уиллоу в лоб, отпускает и подходит к нам.

– Полетели, – говорит он, входя в лифт. – Этот цветочный запах меня убивает. Без понятия, как Уиллоу его выносит?

– Да, какой ужас, – саркастично замечает Джуна. – Лучше уж ароматы пота, шкур и конского навоза.

Роуэн берет ее в захват и взъерошивает волосы.

– Именно. Ты забыла, что женщины тоже потеют. – Он отпускает ее, и она с возмущением вдохом поправляет очки с блестящими стразами на оправе.

– Да, потеем. Только не воняем при этом.

Прислонившись к стеклянной стене лифта, я наблюдаю за ними.

– Теперь, когда вы сдали экзамен, не стоит ли вам… – я притворяюсь, что задумалась, – вести себя взрослее?

– Нет, – хором отвечают они и тут же хохочут.

Я смеюсь. Как хорошо, что некоторые вещи никогда не меняются!

Когда мы поднимаемся в гнездо, Калипсо стоит рядом с Икаром. Она наклоняется к нему и толкает мордой. Он высовывает голову из-под крыла и фыркает. Ему явно не нравится, что его разбудили. Я невольно улыбаюсь. Это напоминает мне о том, как в подростковом возрасте я любила поспать и как трудно было потом привыкать к строгому распорядку. Я подхожу ближе, и Икар медленно выпрямляется. Его серебристая шерсть отливает словно шелк.

– Привет, красавец, – говорю я, поглаживая его. Калипсо опускает морду мне на плечо и громко фыркает в ухо, отчего мне становится щекотно. – Скоро и нам с тобой предстоит лететь.

Она кивает и снова подталкивает Икара. Я направляюсь за недоуздком и седлом. Калипсо следует за мной, но не дает мне взять ее уздечку. Вместо этого качает головой в сторону сбруи Икара, висящей рядом.

– Нет, – качаю я головой. – Я не могу на нем летать. Аттикус никогда не разрешит.

На этот раз Калипсо толкает головой его седло. Позади раздается цоканье, и я оборачиваюсь. Икар тихо ржет, словно давая мне разрешение. На самом деле пегасы сами выбирают себе всадников. Без согласия животного никто бы не осмелился взлететь. Но это все же перебор.

– Прекратите. Мне нельзя. – Технически можно. Да, жеребенок принадлежит Аттикусу, но если Икар сам выбрал меня, то запретить он не мог. – Ты точно уверен?

Икар расправляет черные крылья и кивает.

– Хвастун, – со смехом бормочу я. – Тогда надо поторопиться, пока Аттикус не пришел. – Я оглядываюсь и замечаю Персея рядом с гнездом. Он молча наблюдает за нами, но не возражает против желания сына.

Калипсо рысью подходит к нему, и они соприкасаются лбами. Я отворачиваюсь от них и начинаю закреплять седло. Я вырастила Икара, но никогда не думала, что однажды сяду на него.

– Мы будем осторожны, – говорю я и ему, и самой себе. Затем затягиваю ремни. Икар снова издает тихое ржание, и я наконец-то забираюсь в седло. Даже через него чувствую, как мы сливаемся в единое целое. Не знаю, почему Калипсо и Икар захотели, чтобы я полетела именно на нем. Согласно легендам, первые пегасы сами выбирали своих всадников – это был священный ритуал единения. Часто пегас и наездник встречали смерть вместе: если умирал один, другой не мог жить дальше один. Мне это кажется немного архаичным. Я люблю Калипсо, но с Икаром все ощущается иначе. Правильно. Аттикус тоже чувствует это, когда летает на нем?

Икар реагирует даже на малейшее давление моих бедер. Когда мы проходим мимо, Персей и Калипсо фыркают, словно благословляя нас. А потом мы срываемся в галоп. Штормовики, стоящие на пути, поспешно отскакивают в стороны. Я склоняюсь к спине. Мы достигаем стартовой площадки. Икар расправляет крылья, и вот мы уже оказываемся в воздухе. Я радостно кричу, когда он резко уходит в пике, а потом взмывает в небо. Каждый его взмах полон силы и свободы. Я краем глаза замечаю, как за мной летят Джуна и Роуэн, и немного торможу, чтобы они догнали нас.

– Он тебя убьет. – Лицо Роуэна сияет. Мы оба знаем, кого он имеет в виду. – Но оно того стоит, не так ли? Он тебя выбрал.

– А ты сомневался? – восклицает Джуна. – Эйвери столько лет за ним ухаживала. Пегасы ценят верность. – Она хлопает Каллиопу по шее, и та отзывается тихим ржанием.

– Ну, девчонки, что насчет гонки? – кричит Роуэн. – Летим через ущелья Далматии!

Арес вырывается вперед первым, прорываясь сквозь облачный покров и устремляясь к горам, но Икар не отстает.

Я хочу остановить его, потому что уходить слишком далеко от гнезда опасно. Но тогда мне пришлось бы рассказать им о Минасе, а этого я сделать не могла.

46

Икар без усилий обгоняет Ареса. Он двигается очень быстро. Быстрее, чем я когда-либо летала. Я прижимаюсь к