Шварца, которые видели сами. Краузе рассказывал про инспекции на постах, где гибли наши солдаты. Он рассказал про перемещение патрулей, про заманухи, которые устраивал Шварц, и про расстрелы… где Шварц лично отдавал приказы.

Келлер же всё это мог подтвердить, чем, собственно говоря, он и занимался. Он многое слышал, многое помнил… и именно эти два немца, скорее всего, и решили дальнейшую судьбу двух офицеров.

Так что с Ротом вышло… всё куда сложнее. Я реально долго думал о его судьбе. Его сигналы на просеке и на мосту были сознательными попытками погубить конвой. Он рассчитывал, что шум привлечёт внимание, что патруль откроет огонь, что в суматохе ему удастся оторваться.

Разумеется, я учитывал и другое: в городе Рот вёл группу в обход заставы и не выдал её на складе. Эта помощь была настоящей. Но две прежние попытки погубить конвой…

В общем, я долго стоял у забора, думал и смотрел, как Юзеф несёт доску к сушильне. И наконец я принял решение:

— Шварца и Рота — расстрелять, — сказал я Зыкову.

Он не удивился.

— Краузе, Келлер и Кноль? — спросил он.

— Оставить пока что. Краузе помогал нам, и не раз.

— Келлер?

— Связист. Пока что он просто технически полезен. Причём Гене… ну а Кноля — под отдельный присмотр, доверия ему нет.

— Где?

— Что «где»?

— Где их… — Зыков замялся. — Ну… ты понял.

— Где-нибудь вне двора. Вели это сделать Тарасову. И это… — Я нахмурился. — Предупреди, что никаких показух и никаких пыток.

Зыков кивнул и ушёл. Тарасов увёл обоих через час — в лес, по тропе, которая вела к оврагу за ручьём. Я не пошёл. Тарасов сделал то, что должен был сделать, и вернулся к обеду. Он сел у костра, взял кружку, отпил, поставил на землю.

— Готово, — сказал он.

Больше об этом не говорили.

С Краузе я встретился в тот же вечер. Я зашёл в лесную постройку, где он лежал на соломе. Повязку на ноге Михалыч сменил ещё утром, и Краузе дышал ровнее — боль отступала. Он поднял голову, когда я вошёл, и ждал. Я присел на корточки.

— Краузе, пока что ты будешь жить, — начал я. — После оказанной помощи я тебя не убью и деревенским не выдам. Обещать вернуть тебя домой, разумеется, я не могу, но ты остался жив и тебя никто не тронет.

— Я так понимаю, — начал он и замолк. Выдержав небольшую паузу, просипел: — Рот и Шварц…

— В земле.

Он нервно сглотнул, затем кивнул. После потёр запястья, посмотрел на них и вяло улыбнулся:

— Спасибо, — сказал он по-немецки.

— Не за что. Келлер остаётся тоже. Ты, — я посмотрел на Келлера, который сидел в углу и мелко трясся, — технически полезен. Но только пока. Понял?

Келлер закивал так быстро, что я подумал — голова отвалится.

Кноля я осмотрел отдельно. После попытки побега и удара Славы он ходил шатаясь, говорил невнятно и всё время косился на конвоиров. Михалыч осмотрел его, поставил на ноги, но держать его решили у дальней стены лесной постройки, отдельно от остальных, под особым присмотром караула. Доверия по умолчанию ему не давал никто.

Эти решения я довёл до караула через Зыкова. Старшина лично предупредил каждого бойца, который нёс смену. Чтобы судьбу пленного больше не определяло настроение очередного парня с автоматом, который проснулся не с той ноги. Зыков повторил дважды — для дневной смены и для ночной.

К вечеру того же дня Юзеф навешивал дверь в комнате, которую Ванда выделила Марте и отцу. Юзеф работал медленно, выверяя каждую петлю. Дверь была из старой лиственничной доски, тяжелённая, с оплывшим краем, но ровная. Ванда нашла её в сарае, под стопкой дров. Петли — кованые, довоенные, Рымша выпрямил их на камне и подогнал. Юзеф приладил дверь, проверил её по отвесу — сам сделал его из гвоздя и нитки — и привинтил петли.

Потом Рымша поставил изнутри простой деревянный засов. Выстругал его из ясеня, приладил к двери и к косяку, проверил — засов ходил туго, с натягом, и держал намертво.

К концу первой недели стало ясно, что Марта не успевает справиться со своими обязанностями. А именно — ремонтом одежды.

Одежда рвалась каждый день: бойцы лазили по лесу, по камням, по колючим кустам, рвали подкладки, отрывали пуговицы, протирали локти. Подкладки, мешки, постельное бельё, обмотки, носки, рукава — всё это шло к ней, и она сидела за столом от рассвета до темноты, и пальцы её были в следах от иголок.

Не сказать, что это было прям проблемой, но… занимаясь своим лечением, я на какой-то момент просто отстал от жизни. Все проблемы решали Зыков и Тарасов, и… увы и ах, они не со всем справлялись.

В один из вечеров за ужином, когда все сидели за столом и ели картошку с сушёным мясом, которую Ванда варила в большом чугунке, Марта не выдержала. У неё началась истерика, самая настоящая… после того, как один из бойцов заявил ей, мол, он уже три дня ждёт свою форму. Сказал он это грубо, с оскорблённым лицом.

— А как я успею? — попыталась парировать Марта. — Машинку я потеряла, когда подводы бросили! У меня всего две руки…

Я вспомнил, как в карьере Марта долго смотрела на оставленную машинку, а потом забрала только узел с ножницами, иглами и нитками. Ничего тогда не сказала. Теперь… понимал, что вручную ремонтировать одежду — ну реально тяжело. У нас тут столько людей…

Возвращаться в карьер ради станка никто не предлагал. Это было за пределами разумного — там, возможно, уже стоял немецкий дозор, а может, и нет, но рисковать людьми ради швейной машинки никто не стал бы. Я бы не стал, и Зыков бы не стал, и Тарасов.

— Успокойся, — сказал я бойцу. — Марта старается как может.

— Командир, — только было начал «боец», но тут же осёкся. Увидел мой взгляд. — Я рад, что вы с нами за общим столом.

Тем же вечером Ванда нашла решение. Она вспомнила про женщину, вдову, которая жила вёрстах в двух, через лес, по тропе, которая вела мимо старой вырубки. У вдовы стояла довоенная швейная машинка, которая не работала: ремень оборван, ход заклинивал, игла тупая.

К ней на следующее утро отправили Петьку — на разведку, так сказать. И когда он вернулся с ответом, Ванда заметно помрачнела. Та самая вдова хотела получить за свою машинку муку. Только вот той самой муки у двора было мало. Мои люди ходили на разведку, и то, что приносили… с постов