— Тут записи по проводникам, — сказал он, склонив голову. — Даты, имена… точнее, не имена — описания. «Мужчина, 40–45, худой, левая рука забинтована». И рядом — квадрат выдачи. Тут ещё пометка: «получено от сборщика Л.»

— Л. — это кто? — я повернулся к Шварцу.

Тот молчал.

— Шварц, я не собираюсь с тобой играть в молчанку. Кто такой Л.?

Молчание.

— Антось, почитай, что там ещё есть.

Антось начал читать вслух. Журнал оказался подробным. Шварц вёл его скрупулёзно, с немецкой педантичностью: даты, квадраты, описания внешности, характерные приметы, маршруты выхода к людям. Сборщик сведений, обозначенный литерой Л., проходил по нескольким записям — он работал с Шварцем давно, с весны. Передавал сведения о перемещении наших людей, о маршрутных тропах, о местах стоянок.

— Кто такой Л.? — повторил я.

Шварц поднял на меня взгляд.

— Я назову вам два имени, — произнёс он. — Но мне нужно слово, что вы не убьёте их сразу.

— Ты мне условия ставить не будешь, утырок.

— Двое. Один — сборщик. Тот самый, с литерой Л. Второй — проводник, который водил патруль к оврагу, где вы перебили людей.

— Имена.

Шварц назвал. Имена мне… толком ничего не сказали, я их просто не знал, но вот Антось, который жил в этих местах до войны, поднял голову от тетради и коротко кивнул: обе фамилии были ему знакомы. Точнее, не сами люди, а семьи и места, откуда они были: деревня в трёх верстах от болот.

— Антось, — я не стал развивать разговор при Шварце. — Записал?

— Записал.

— Зыков, существование Л. подтверждено журналом. Но имя известно только со слов Шварца. Передашь его описание Ганне. Пусть обойдёт знакомые семьи — в тех деревнях, где он работал. Если кто-то его узнает и подтвердит сведения — Ганна доложит, а мы уже подумаем, что с ним делать.

Зыков кивнул.

— Второго — не трогаем вообще. Антось проверит по своим. Если что-то всплывёт — решим. Но фамилию в приговор не превращаю. И ты, — я посмотрел на Шварца, — не превратишь.

Шварц сидел неподвижно.

— Тарасов, — я повернулся к капитану. Тот стоял у двери, скрестив руки на груди, и слушал. — Ты хотел знать, что с ним делать?

— Хотел.

— Вот ответ. Играть в немецкого начальника мы с ним больше не будем. Отмена отправлена, связь уничтожена, его подпись без связи ничего не стоит. Теперь — мы заканчиваем сверку его работы. Антось возьмёт журнал и скоросшиватель на ближайшие дни. Будет читать, выписывать, сверять с тем, что знаем сами. Шварц остаётся пленным. Связанным. До тех пор, пока сверка не закончится.

— А потом? — Тарасов спросил прямо.

— Потом — решим его судьбу. Но решим, когда у нас на руках будет полная картина.

Тарасов посмотрел на Шварца, тот — на Тарасова. Они смотрели друг на друга две секунды, может, три. Потом Тарасов кивнул:

— Ладно. Я согласен.

Я собрал бумаги со свёртка, сложил их обратно, перетянул бечёвкой и протянул Антосю. Тот принял, убрал в свой вещевой мешок, закрыл тетрадь и встал.

— Антось, — сказал я. — Читаешь всё — от первой страницы до последней. Выписываешь все имена, все литеры, все квадраты. То, что совпадает с тем, что мы уже знаем, помечаешь галочкой. Что не совпадает… помечай, добро?

— Добро.

— Также проверяй информацию и фамилии через Ганну и через своих людей в деревнях.

— Сколько у меня времени на всё это?

— Три дня. Надеюсь, этого хватит.

— Понял, — ответил Антось.

Я повернулся к Тарасову:

— Миша, поставь на ночь двоих наблюдателей. Меняй через каждые три часа. Шварца не бить и не развязывать. Накормить всех по очереди. Рота утром ещё раз показать Михалычу, Кноля тоже осмотреть.

— А ты? — Тарасов чуть сощурился.

— А я — спать. До утра меня нет.

Тарасов хотел что-то сказать — может, очередную колкость про то, что командиру полагается спать, а не гонять пленных по лесам. Но промолчал. Просто кивнул и остался у двери.

Я вышел из постройки, дошёл до избы и, невольно поежился от ощущений. В избе было тепло. Печь топлена, на столе — миска, накрытая полотенцем. Даша сидела на лавке у печи, привалившись к стене. Голова её была опущена, руки лежали на коленях.

Я осторожно шагнул через порог. В ту же секунду доски пола скрипнули, и Даша подняла голову.

— Стас?

— Да… я… А ты чего не спишь?

— Ждала. Михалыч остался с Алёхой. — Она потёрла глаза. — А ты чего… поздно так?

— Допрашивал пленников. Ну и… всё. Спать.

— Наконец-то. — Она встала, подошла к лавке. — Ложись… я тебе постелила.

На лавке у печки лежали два одеяла — старые, стёганые, с вылинявшим рисунком. Подушкой был свёрнутый валиком армяк. Я сел, стянул сапоги, потом лёг. Спина коснулась жёсткой лавки, и всё тело обмякло разом, будто из него вытащили стержень, на котором оно держалось последние… сколько? Двое суток? Трое? Я уже не считал.

Даша стояла рядом.

— Кровь в мокроте была? — спросила она тихо.

— Была.

— Сколько?

— Совсем немного. Розовая полоса.

Она подумала о чём-то, потом положила ладонь мне на лоб.

— Жара нет… Но ты бледный, как…

— Я всегда бледный.

— Нет. Ты сейчас бледнее, чем обычно. Лежи. Не вставай, пока я не разрешу.

— Даша, я…

— Спать, Стас! И чтобы не вставал!

— Даша…

— Нет! — она крикнула, с меня аж сонливость на миг испарилась. — Ни одного слова. Спать, Стас!

Я хотел возразить. Открыл рот, но тут же закрыл. Она была права, и мы оба это знали. Спорить с ней, когда она вот так стояла, с рукой на моём лбу и этим взглядом — было бессмысленно. Не потому, что она настаивала, а потому, что тело моё уже согласилось, а мозг просто не успел за телом.

— Ладно, — сказал я.

Она убрала руку. Стянула с лавки мой немецкий китель — я так и не снял его за двое суток — и повесила на гвоздь у печки изнанкой наружу, чтобы не видеть чужих знаков. Потом подоткнула одеяло с боков, отошла к столу и задула лампу.

Изба погрузилась в темноту, прорезаемую только красноватым светом из приоткрытой дверцы печки. Оттуда тянуло сухим теплом и запахом берёзовых дров. Где-то снаружи, через стену, слышно было, как Юзеф и Петька спорили о чём-то. Юзеф ворчал по-польски, Петька отвечал по-русски, и половину слов каждый договаривал за другого сам.

— … кривой! — донёсся голос Петьки. — Гвоздь кривой, дядька Юзеф!

— Не кривой, — Юзеф звучал оскорблённо. — Прямой. Ты его забиваешь криво.

— Да ну тебя! Дай я сам!

— Не