печку — маленькую, с трубой, выведенной в окно. Шварц сидел привязанный к костылю. Келлер лежал, тихий и безучастный. Рот сидел у стены и молчал. Конвой из двух бойцов остался с ними.

Зыков расставил охранение: два поста в лесу, один — у тропы, ведущей к дороге. Ещё один у ворот двора, на случай, если кто-то подойдёт с другой стороны.

Марта и Ванда работали на кухне. Марта шила, кроила, штопала, а Ганна помогала ей, считая куски марли вслух. Ванда топила печь, грела воду, варила картошку с сушёным мясом, которое достала из погреба.

— А машинка? — спросила Ванда между делом. — Ты ж передавала — с машинкой приедешь.

Марта не подняла головы.

— В карьере осталась. На подводе.

Ванда помолчала, потом хлопнула заслонкой громче, чем нужно, и больше не спрашивала.

Запах еды дошёл до лесной постройки, и Краузе… повернул голову в его сторону. Первое осмысленное движение за последние два часа.

Рымша устроил лошадь под навесом, дал ей воды и овса — Ванда сама вынесла полведра и буркнула, что лошадь тут ни в чём не виновата. Юзеф, закончив с лежаками, уселся у входа в сушильню и взялся править обухом гнутые гвозди. Петька держал ему доску под удар, один раз отпустил край раньше времени и получил первый в своей жизни столярный выговор — длинный, по-польски и совершенно понятный без перевода. Кот Мурзик устроился под лавкой и грелся.

Гринь и Костя, освободившиеся от носилок, помогали Рымше таскать дрова. Слава сидел в сушильне рядом с Алёхой и что-то ему рассказывал вполголоса. Сидоров проверял оружие. Зыков ходил между постами, доводя до каждого схему подстраховки.

А я…

Я сидел на лавке у стены избы и понимал, что больше вообще ничего не хочу… Затем снял с себя пояс, достал пистолет и положил его на лавку. Усмехнувшись, расстегнул на себе форму и наконец впервые за долгое время снял сапоги. Только вот… увиденное мне очень не понравилось. Пальцы на ногах были серые, опухшие, с мозолями и потёртостями. Правый мизинец и вовсе был синим!

Ванда вышла из избы с миской картошки, увидела мои ноги и ахнула. Я даже отреагировать не успел: она тут же рванула обратно в дом и вышла ко мне минуты через пять. Принесла таз с тёплой водой и обрезок полотна.

— Попарь, — сказала она. — И не спорь.

Я не спорил, сидел на лавке, смотрел на двор и впервые за долгое время ни о чём не думал.

Ванда поставила миску с картошкой рядом с тазом.

— Ешь. Потом в баню пойдёшь!

— У меня сил на это нет…

— Тогда завтра! Но сегодня — хотя бы ноги попарь.

Она ушла, а на её месте появился Зыков, который долго высматривал меня и всё-таки подошёл, сел рядом на корточки.

— Командир, — сказал он. — Размещение закончил. Твоего участия не нужно.

— Хорошо.

— Даша сказала, что ты кашляешь кровью.

— Даша преувеличивает.

— Стас, ты… — Он был очень хмурым. — Ты вообще когда последний раз спал? Нормально так? А⁈

Я подумал и понял, что не помню… Блин, а ведь и вправду: когда я последний раз высыпался? В прошлой жизни?

— Иди спать, — сказал он. — Я посты поставил. Рымша тропу знает. Если что — разбужу.

Я хотел сказать, что нужно ещё проверить пленных, согласовать с Рымшей маршрут на завтра, обсудить с Дашей дозировку лекарств. Но Зыков уже встал и пошёл к воротам, и его спина говорила: разговор окончен.

Глава 3

— Зыков, — я окликнул его, когда он уже отошёл на пять шагов. — Подожди. Ещё одно дело.

Он остановился, сразу оборачиваться не стал, постоял так пару секунд… словно понимая, что я сейчас начну отказываться от сна и всё такое. И в общем-то он был прав.

— Какое ещё дело? Тебе сказали — спать.

— Шварц, — сказал я. — Мне нужно с ним поговорить, прямо сейчас, пока… я ещё в состоянии.

Зыков смотрел на меня долго… молча… явно думая о чём-то. И всё-таки он просто махнул рукой — мол, делай что хочешь, я умываю руки. Я вытер ноги, натянул ещё влажные сапоги и поднялся. Зыков пошёл следом.

Я шагнул к лесной постройке, куда несколько часов назад увели пленных. Тарасов сидел на пне у входа, автомат лежал на коленях. Увидев меня, он поднялся.

— Командир? — он окинул меня взглядом. — Ты шатаешься.

— Знаю. Но это ненадолго. Пусти.

Тарасов отступил. Я толкнул дверь. Внутри пахло смолой, старым деревом и застарелым потом. Жестяная печка, которую Тарасов поставил в углу, чуть грела — труба, выведенная в окно, дымила, но тепло давала. Шварц сидел у стены, привязанный к костылю. Краузе лежал рядом на охапке соломы, которую Ванда притащила из избы. Келлер свернулся клубком в углу. Рот сидел у противоположной стены и смотрел в пол. Кноль лежал у дальней стены, отвернувшись от остальных.

Я повернулся к Зыкову:

— Свёрток с папкой и журналом у тебя?

— У меня.

— Принеси.

Потом повернулся к Тарасову:

— Миша, приведи Антосю.

— Антосю? — Тарасов нахмурился. — Зачем?

— Он здешний. Где какая деревня и кто в ней чей кум — это к нему, а не ко мне.

Тарасов не стал спорить, так что почти сразу же ушёл. А вот я стоял в дверях и смотрел на Шварца…

«Придушить бы тебя, ублюдок…»

Тот, словно понял, что скоро начнётся, поднял голову и посмотрел на меня в ответ. Кляп Тарасов вынул только здесь, когда посадил его к костылю и закрыл дверь. Всю дорогу через двор капитан шёл с ним плечом к плечу, и Шварц слишком хорошо чувствовал, что именно упиралось ему под рёбра, чтобы проверять. Руки оставались связанными за спиной, ноги в щиколотках стянуты ремнём. Он сидел, привалившись к стене, и молчал.

Через три минуты вернулся Зыков со свёртком. Следом Тарасов привёл Антося.

— Садись, — я кивнул Антосю на чурбан, который Рымша ещё раньше принёс в постройку для дров. Антось перевернул его, сел, положил на колени чистую тетрадь, которую носил в кармане гимнастёрки. Достал огрызок карандаша и уставился на меня.

— Немецкий текст я разберу, — честно сказал я. — А вот чьи там фамилии, из какой деревни и кто кому родня — нет. Я здесь чужой, как ни крути. Поэтому читать и сверять, — указал на свёрток, — будешь ты. Не за ночь. Столько, сколько понадобится.

Тот лишь кивнул. Через секунду Зыков развернул свёрток на полу. Я опустился на охапку соломы рядом с Краузе. Ноги гудели, спина ныла. Сел криво, привалившись плечом к стене.

— Шварц, — заговорил я на немецком. — Сейчас мы будем