Алёха разговаривал. Ну, не сразу, конечно… первые дни он лежал молча и только поворачивал голову на голос Славы. Потом начал говорить… сначала односложно, потом целыми фразами. Ел сам! Даша придерживала миску, но ложку он держал своей рукой. Понемногу ходил — с поддержкой Славы, который стоял рядом и не отпускал его локоть. Ему было ещё рано в дальний поход, и мы все это знали. Но он был здесь, и он был жив, и он узнавал лица.

Фрол за эти недели тоже отошёл: снова возился с инструментом и ходил с нами на короткие выходы. Тяжёлого ему пока не давали, сколько бы он ни ворчал.

Гринь берёг зажившую ступню. Он ходил по двору осторожно, ставил ногу на пятку и перекатывал на носок, проверяя, выдержит ли. Выдерживала.

К исходу третьей недели я уже всерьёз думал о выходе. Ну… не обо всём сразу…

Раздумья о том, как нам двигаться дальше, застали меня в банном предбаннике.

Даша сидела на лавке, я — рядом. Она как будто чувствовала, что я не могу сидеть на месте, как будто понимала, что всё… я готов. В общем, в этой тишине, где она то и дело посматривала на меня, она спросила:

— Ты хочешь уйти? Мне ведь не кажется?

Я вздрогнул от её вопроса, помолчал, а затем… ответил честно:

— Надо что-то делать… слишком уж спокойно. Есть ощущение, что… вот-вот что-то начнётся.

— Тебе может просто казаться… — задумчиво ответила она. — Что тебя беспокоит?

— Я не сказал бы, что именно беспокоит, — я помедлил, подбирая слова. — Но у меня есть кое-какая задумка. Минск.

— Минск?

— Да, — кивнул я. — Там живёт семья одного человека, который пришёл к нам с мельницы. Семён, путеец… у него там жена и дочь. Он знает город, знает дороги, знает дворы. Он знает железнодорожное хозяйство, знает людей, к которым можно попробовать обратиться. А вот где теперь немецкие склады, патрули и посты — это ещё выяснять… понимаешь, к чему это я?

— Ты говорил об этом с Тарасовым? Зыковым?

— Да… мы уже дней пять рассуждаем…

— И что ты думаешь?

— Что… можно небольшой группой добраться до города, проверить его связи. Найти, где ударить по снабжению немцев… понимаешь? Наши рвутся воевать. Только одной злости для этого мало.

— Звучит не очень…

— Да, не спорю, но… там враг. Ресурсы… мы, безусловно, можем жить здесь, и Ванда не против, но ты же сама понимаешь моих: они… жаждут мести. Жаждут выставить врага с нашей земли.

— Почему не Гродно? Почему Минск?

— В Гродно нас уже ищут, лица видели. А в Минске есть Семён со своим знанием города и знакомыми железнодорожниками. Пока это всё, за что можно зацепиться. Но сначала надо убедиться, что здесь без нас справятся.

Ночь мы провели вместе. В избе, на лавке у печки, под старыми одеялами. Даша лежала рядом, и я слышал, как она дышит — ровно, тихо, без тех срывов, которые бывали у неё, когда она засыпала после тяжёлого дня и просыпалась от каждого звука. Она спала спокойно. И я заснул — не сразу, но заснул, и спал без снов, без кашля, без того, чтобы проснуться посреди ночи и хвататься за пистолет.

И, как оказалось, новая беда пришла позднее. После прожитых трёх недель в тишине и покое…

Глава 5

Следующий день выдался тихим, слишком тихим для здешних мест. Солнце перевалило за полуденную отметку, верхушки сосен на той стороне оврага стали реально какого-то медного цвета! И это было безумно красиво.

Но… даже несмотря на эту тишину и красоту, день не задался с самого начала. В общем, дело было в том, что хозяин мельницы обещал привезти нам муку к обеду. Рымша стоял у внешнего забора, скрестив руки на груди, и смотрел на тропу, ожидая мужика. Я сидел на перевёрнутом бревне у стены избы, лениво скоблил ножом сосновую щепу. Даша была занята с Алёхой, Ванда хлопотала у печи.

— Что-то не так, — донёсся до меня голос Рымши. — Командир, он прям задерживается!

— С поста было что-нибудь? Сигнал?

— Нет.

И через десять минут до меня донёсся сигнал. Лёгкий свист, чем-то похожий на птичий, но птичьим он, разумеется, не был. К внешнему посту, который Зыков выставил у поваленной ели, подходил человек. Он шёл один, без тележки, без груза… а ещё он прихрамывал, волоча правую ногу. Одежда на нём была изодрана, лицо заросшее, серое от пыли и пота. Это был работник мельницы — мы видели его, когда ходили чинить привод.

Ко мне подошёл человек из дозорных, коротко доложил, ну и… я бросил своё бесполезное занятие. Подошёл к посту, где второй боец уже остановил мужика. Он держал автомат на уровне пояса и одним своим видом показывал, что дальше гость не пройдёт.

Я минуту, наверное, смотрел на этого «гостя», припоминая, кто он такой.

— Что стряслось? — наконец спросил я и жестом велел бойцу опустить автомат. — Ты ранен?

— Муки не будет, — выдавил он, глядя на меня с серым, осунувшимся лицом. — Хозяина убили!

«Вот и прошло спокойствие, — невольно подумал я. — О чём вчера и говорил с Дашей…»

Я кивнул часовому, чтобы тот отошёл, и взял работника за локоть, усаживая на землю.

— Рассказывай… с самого начала: где убили, кто и когда⁈

Работник вытер лицо грязной ладонью. Я видел, как его трясло, так что… уже плюс-минус понимал, кто пришёл к ним в гости. Он судорожно проглотил слюну, закашлялся, потом заговорил торопливо, сбивчиво:

— Утром приехали немцы… не те, кого мы видели раньше!

«Значит, я был прав…»

— Форма на них другая… странные они! Машины…

— По порядку, — попросил я. — Приехали немцы, не… короче, в другой форме, дальше?

— Они сразу по дворам пошли, людей к дороге начали сгонять! Проверяли мужиков по списку… требовали оружие, у кого что есть… и… спрашивали про окруженцев! У нас Егорыч по-немецки балакает, но…

— Откуда они? Куда людей повели?

— На проезжую дорогу. Там их много, весь просёлок забит. Комендантский приказ на стене повесили. Я сам читал: явка всех мужиков, сдача оружия. А кто не придёт — расстрел. И пособников повесят.

Я присел рядом на корточки, чтобы смотреть ему в глаза.

— А хозяин? Откуда они знали про мельницу?

— Они к мельнице подъехали на грузовой. Список у них был. Спрашивают: кто привод чинил? Кто из лесу приходил? Хозяин сказал — никто. Сам чинил, сам мазал. Они его схватили. За хозяйственный сарай отвели. Там ещё двоих из ближних дворов нашли. Всех троих за