— как механик и связист, Фрол — для подрывного дела, Антось — для немецкой речи и наблюдения, Семён — для железнодорожной среды и первого входа к своим людям в Минске. Семён прямо оговорил, что не знает нынешних немецких пропусков. Я принимал это: мы шли с его знанием города и профессии, а свежие правила узнаем на месте.

Марта подгоняла гражданскую одежду. Она распределила вещи так, чтобы мы могли при необходимости пройти населённый пункт двумя хозяйственными группами, а не одной шеренгой вооружённых. Оружие и боезапас несли сами. Лошадь оставалась Рымше для двора и раненых. Из взрывчатого имущества взяли только имеющийся переносимый запас, который Фрол осмотрел перед выходом. Будущая большая диверсия потребует добычи средств на месте.

Фрол набил свой вещмешок сверх меры. Он уложил туда все имевшиеся взрыватели, моток детонационного шнура и пару брикетов тола. Я осмотрел его снаряжение перед выходом.

— Снимай, — приказал я. — И разложи тяжёлое на всех. Оставь часть полезного инструмента мастерской.

Фрол ворчал, но переложил половину веса в вещмешки Сидорова и Тарасова.

По карте, обходам и рассказам местных получалось ориентировочно… нам нужно было пройти триста пятьдесят — триста восемьдесят километров. С машиной не вышло, ну… первоначально мы планировали вернуться ко двору трактирщика и забрать её. Правда, когда вернулась наша разведка, доклад был прост: немцы ушли, транспорт увели. Куда — никто не знал. И это было хреновой новостью. Получалось, что мы не знали, выйдет ли нам враг в спину.

Но самым главным было то, что после нашей акции расстрелы во дворе прекратились. Да, немцы, безусловно, ограбили жителей, но больше никто ни по кому не стрелял. Возможно, они испугались, возможно… дело было в чём-то другом.

Так что перед тем как выйти в Минск, я через посыльного связался с Лещёвым и наладил его связь с Зыковым. Согласовали место встречи связных и куда выводить людей, если немцы перекроют здешние тропы. Зыков к тому времени уже рассредоточил группу по запасным укрытиям, Даша с Михалычем устроили там раненых. Во дворе больше не было ни лазарета, ни пленных. Только после этого я дал команду на выход. Чтобы, когда враг опять пришёл на порог к мирным, наши не оказались заперты вместе с ними в одном дворе…

Глава 6

Первые два дня мы старались двигаться восточнее гродненских лесов. И на то были очень веские причины — немцы стягивали в сам город всё новые силы. Перед выходом Рымша показал мне ближние хозяйственные ходы — те тропы, которыми местные возили сено, гоняли скот на водопой, ходили друг к другу в гости через огороды. За последним знакомым двором ориентировались уже по карте, по рельефу и по рассказам тех, кого встречали по пути.

Утром выходили, днём делали короткие привалы, а к темноте искали место для ночёвки. Спали нормально. Даша взяла с меня слово, что я не убью своё здоровье и не похерю все труды — как её, так и Михалыча.

Тарасов шёл головным дозором, потом менялся с Семёном. Антось двигался в середине, между мной и Фролом. Гена замыкал. К исходу вторых суток подошли к Скиделю. Но не в сам город, а к южной опушке, откуда начинался наш обход.

И именно здесь цепочка знакомых Рымше дворов обрывалась. Следующее хозяйство, где могли узнать его имя, находилось уже возле Щучина — и примут ли нас там, никто не гарантировал. До него мы были предоставлены сами себе и не могли ожидать от кого-либо помощи.

Этот населённый пункт я рассчитывал обойти по дуге и выйти к Щучину с юга. Но у первого же дома, где тропа сужалась и выходила на открытый участок, я увидел двух человек.

Они стояли не как солдаты. Один был в гражданской куртке, но с повязкой на рукаве, второй — в форме, но без знаков различия, скорее всего из местных помощников. Перед ними у обочины стояли трое мужиков, которых, видимо, остановили для проверки. Один из проверяемых отдавал бумаги, двое других стояли с опущенными головами и ждали. Проверка шла вяло, без окриков: проверяющий брал бумагу, листал, возвращал, махал рукой — иди.

Тарасов, который шёл впереди, заметил их раньше, чем Семён вышел к открытому участку. Он вернулся по тропе, присел за кустом орешника и тихо предложил:

— Обойти левее. Или дождаться, пока один отойдёт, взять и расспросить.

Я посмотрел на дорогу. Кроме проверяемых, у обочины стояла женщина с ведром. По другую сторону дороги, у забора, мужик чинил колесо телеги. Ещё один курил на крыльце ближайшего дома.

Четыре свидетеля. Если помощник успеет крикнуть, получим ещё и погоню. А слепой обход мог вывести нас на следующий пост, о котором мы ничего не знали.

— Сначала узнаем, что они здесь делают, — сказал я. — Потом решим.

Тарасов коротко кивнул. Я отвёл группу назад, за подлесок, и отправил Антося с Семёном отдельно — узнать, что происходит. Они ушли без оружия, в простой крестьянской одежде, с пустыми руками. Антось шёл впереди, Семён — чуть позади, приволакивая ногу. Так мы условились ещё во дворе у Ванды: хромого мужика реже спрашивают, почему он не на работах. Я наблюдал за ними с бугорка, лежа в траве.

Они подошли к колодцу, где женщина набирала воду. Антось заговорил с ней по-польски — просто, по-хозяйски, спросил, далеко ли до Щучина и нет ли дороги короче. Женщина ответила охотно: деревенские любят, когда их спрашивают о дорогах, потому что это единственное, в чём они чувствуют себя хозяевами положения. Из разговора выяснилось, что проверка у дороги — не заслон. Здесь ждали работников, которые не явились на назначенные работы. Людей сверяли со списком, записывали и отправляли ремонтировать дорогу. Тех, кто не пришёл, грозились взять под конвой.

Всё это я узнал по докладу Антоси.

Я посмотрел на солнце, подумал… Полдня стоили дешевле, чем любой из шестерых. Мы переждали несколько часов в низком перелеске, где нас не было видно с дороги. Потом, когда проверка снялась и ушла по направлению к городу, мы вышли другой хозяйственной тропой — левее, через заброшенный огород и пастбище, мимо колодца, мимо того самого дома, на крыльце которого мужик докуривал свою цигарку. Он проводил нас взглядом, но окликать не стал.

К вечеру мы ушли от Скиделя на достаточное расстояние. Я выбрал место ночёвки в мелком ельнике, на сухой площадке, защищённой от ветра. Развели маленький костёр — без пламени, на углях, в ямке, прикрытой камнями. Поставили одного часового.

Перед сном я нащупал в кармане ключ. Тяжёлый, железный, на обтрёпанной верёвочке. Дочь мельника отдала его мне в лесу и не смогла объяснить, от