мы выглядели как двое мужиков, которые переждали у насыпи и теперь ждали, пока пройдёт поезд. Ничего подозрительного, если не считать того, что мы лежали в траве.

Железнодорожник посмотрел на нас. Я поднял пустую ладонь — жест, который понимают везде: не трогай, мы тут мимоходим. Мужик в фуражке постоял секунду, потом отвернулся к своей работе. Он пошёл обратно, к вагонам.

И… я мысленно выдохнул. У человека была возможность «не заметить нас», и он ею воспользовался. Может, не хотел связываться. Может, принял за местных. Может, ему было всё равно. Я не стал идти к нему, чтобы выяснить.

Вскоре мы перешли полотно в выемке, обойдя хвост состава, и догнали своих за лесом.

С девятого по тринадцатый день мы шли через район Ивья, затем Воложин и Раков. Ночи к тому времени стали холодными: трава к утру намокала так, что портянки не просыхали до полудня, а костёр приходилось гасить задолго до рассвета — дым в стылом воздухе вставал столбом и был виден за версту. Четырнадцатый день ушёл на осторожный обход последних крупных дорог, а на пятнадцатые сутки мы подошли к Минску с западной стороны. Последние переходы пришлось растянуть почти от рассвета до темноты. Фрол к вечеру шёл, придерживая поясницу, у Антося снова разошлись пятки, а у меня дважды возвращался сухой кашель. Вот здесь… уже всё было по-другому.

Крупные дороги пересекали — не использовали как постоянный путь. На последних участках еду покупали небольшими порциями, дважды меняли помощь по хозяйству на обед. Один раз копали картошку у вдовы, которая жила одна и не могла сама управиться с огородом. Второй раз пилили дрова — Фрол и Гена, двуручной пилой, у пожилого хозяина, который накормил их супом и дал хлеба на дорогу.

День, потраченный на обход, не пропадал. К последнему переходу запас был мал — крошки в мешке, горсть крупы на дне, — но люди не голодали и не падали с ног. Устали, конечно. Пятнадцать суток и около трёхсот восьмидесяти километров со всеми крюками дали о себе знать: каждый вечер мы молча осматривали ноги, сушили портянки и только потом тянулись к еде. Но все шестеро по-прежнему шли сами, несли свой вес и не отставали. Была бы у нас машина, конечно, получилось бы проще и быстрее… но весь этот путь мы прошли своими ножками.

Перед Минском я остановил группу на опушке, в последнем перелеске, за которым открывался вид на западную окраину города. Основные мешки остались в укрытии — под навесом густого ельника, в низине. Тарасов и Фрол охраняли поклажу. Мы же разделились на две пары: я с Геной пошёл к западному въезду, а Семён с Антосем — к железнодорожной насыпи и дому Корецкого.

Мы вышли на разведку, и несколько часов наблюдали вход и поток работающих людей. По дороге шли и ехали — подводы, пешеходы, двое велосипедистов.

— Я в Минске не был… — только было начал Сидоров, как я шикнул.

В бинокль я увидел немецкий пост у шлагбаума. Документы проверяли выборочно: одних пропускали, других задерживали, третьих отводили в сторону.

Формально у нас был шанс спокойно войти в город. Похожи мы были на обычных работяг. Но стоило часовому заинтересоваться вещмешком или завернутым в мешковину автоматом — и весь поход закончился бы прямо у шлагбаума. Значит, сначала следовало найти другой вход или надёжное место для оружия.

Вернувшись к Тарасову и Фролу, я объяснил обстановку: пост есть, но пройти теоретически можно. Оставалось ждать вторую пару и надеяться, что у Семёна появится вариант получше моего.

Вторая группа вернулась под вечер. Семён подошёл, сел на землю, привалился спиной к сосне и грязно выругался. Никто не решался заговорить с ним.

Я прекрасно понимал, куда он ходил, что хотел увидеть и что в итоге увидел. Лицо у него было больно грустное, да и смотрел он куда-то перед собой. Ни на меня, ни на Тарасова.

Антось, сидевший рядом, лишь тяжело вздыхал и тоже молчал.

«До своего дома дошёл, я так полагаю?»

Я смотрел на Семёна и ждал.

Наконец я убедился, что был прав. Семён всё-таки пришёл в себя и заговорил:

— Мой дом повреждён, — сказал он ровным голосом. — Но ещё стоит… кровлю с одного угла сбило, стены в трещинах, но стоит…

— Твоя семья?

— Жена жива, дочь тоже… Дочь в окне мелькнула. Вера её сразу за занавеску убрала, а потом уже сама вышла во двор.

«Так это же хорошие новости! Или он матерился из-за того, что груз с души свалился?»

Тарасов тут же подался вперёд, уже открывая рот для своего: «ну вот видишь!», но Семён поднял руку.

— Через шлагбаум мы не пошли, — сказал Семён. — Обошли к железнодорожной насыпи. Там в старом ограждении пролом, через него местные к ремонтным мастерским ходят. Караула не было, только из будки путь иногда просматривается.

Он провёл ладонью по лицу и продолжил:

— Я не разговаривал с ними… у калитки стоял гражданский с повязкой. Он вычёркивал фамилии в списке и повёл одного из соседей к ремонтному двору. Вера спорила с ним, кричала, что сосед не может идти, он болен, у него температура. Гражданский не слушал.

Семён замолчал. Потом продолжил:

— Она меня увидела, но не улыбнулась… Встала так, чтобы тот с повязкой не заметил, дважды показала ладонью: не подходи. Потом кивнула на окно. На то самое, где стояла дочь. Мы этим знаком ещё до войны друг друга предупреждали: в доме чужой, не входи. Раньше так про нежданную родню говорили… а теперь вот.

— А ты? — наконец спросил я.

— Не подошёл. Если бы дёрнулся к ней, тот с повязкой тоже всё понял бы.

Семён поднял на меня глаза. В них не было слёз — был вопрос.

— Мне нужно знать, кто живёт в моём доме! И как убить этих ублюдков!

Я понимал его злость, но пока мы знали только одно: в доме были чужие. Поселились они там, вели наблюдение или просто пришли с проверкой — ещё предстояло выяснить.

— Выдохни, — спокойно сказал я.

— Да как тут выдохнуть, Стас? В моём доме — чужие!

— Если ты попрёшь к ним напрямик, тебя увидят. Если Вера выйдет к тебе — увидят и её. А затем начнутся вопросы, — спокойно пояснил я. — Кто ты такой, зачем здесь… Не торопись.

— Да о чём тут думать⁈

— О том, как войти в твой дом и вывести твою семью, не подвергая угрозе твою жену и твою дочь. Так понятнее?

Семён тут же замолк. Тарасов едва заметно улыбнулся, Фрол тоже. Гена пару раз глянул в сторону путейца, но