сыграл эффект неожиданности. Опера не меньше Борисова прибалдели от столь фееричного появления третьей, неучтенной силы.

Мы уже почти скрылись за отвалом, когда со стороны второй телеги долетел гул мотора. Далёкий, надрывный, на пределе — так гонят машину, когда очень торопятся. Это приближалась еще одна группа оперов. Все, как и думали. Видно их пока не было — гряда закрывала дорогу за поворотом.

— Уходим! — заорал кто-то из блатных.

В одно мгновения люди Фимы рассыпались в разные стороны, как тараканы. Кто через балку, кто по насыпи, кто вниз, к городу. Никто ни за кем не пошёл, никто никого не окликнул. Все чётко.

Со стороны это, наверное, выглядело красиво. Только что была толпа — и нет никого.

Операм оставалось решать, за кем бежать. А решать тут нечего, потому что в приоритете у них один-единственный человек, и человека этого буквально увели из-под носа. К счастью, один опер и водила уже выведены из строя. Осталось три «волкодава», но и этого более, чем достаточно.

Мы с Мишкой уходили вправо, через кусты, петляя между отвалами. Борисов практически висел между нами, ноги волочатся, руки скручены. Тащить тварину было тяжело. На наше счастье, известняковые груды стоят так, что делаешь десять шагов и мгновенно исчезаешь из виду, прикрытый камнями.

Сзади хлопнул выстрел, потом ещё один. Потом раздался крик:

— Куда⁈ Где они⁈

Вот в этом и была вся суть выбранного мной пути отхода. Никто из оперов не знает про штрек.

На карте выработки его нет, сверху он завален, а от дороги вообще не разглядеть — просто чёрная щель между двумя грудами камня, каких тут два десятка.

Опера будут искать нас на поверхности, в отвалах и балке. Им и в голову не придёт, что трое человек могут провалиться под землю, буквально.

Мишка нырнул первым, я толкнул Борисова следом и полез сам.

Метров через двести ход расширился.

Мы вышли в невысокий карман — что-то вроде каменного мешка, где свод обвалился давно и вверху зияли рваные дыры. Через них падал свет. Три косых столба, с пылью и известковой крошкой.

Более чем достаточно, чтобы видеть лица.

Я толкнул Борисова к стене, стянул с головы осточертевший мешок и швырнул его под ноги.

— Не будем тратить время на любезности, товарищ бывший подполковник. Разговор короткий. Зачем я тебе нужен? Как я связан с «Колоколом»?

Хозяин выпрямился. Отдышался. И, что характерно, ни капли не выглядел испуганным.

— Я так и знал, что ты не успокоишься, Волков, — криво усмехнулся он, — Но не думал, что настолько упёртый. А ты подумай сам. Раз я тебя берегу значит, ты чего-то стоишь. Значит, у тебя есть то, чего нет у меня.

— Не юли, — рявкнул я на предателя, — Отвечай.

— Отвечу. Только сперва послушай. — Борисов посмотрел мимо меня, на Карася. — И ты, капитан, послушай, тебя тоже касается. Установку соберут. Не сегодня, так через год. И тогда можно уйти. Всем троим. Туда, где нет ни войны, ни трибуналов, ни особых отделов. Живи как хочешь, — взгляд предателя снова переместился ко мне, — Волков, ну ты-то знаешь наверняка. Мне одному не справиться, мне нужен…

Он не договорил.

С той стороны, откуда мы пришли, отчётливо хрустнула крошка под сапогом.

Я и Мишка развернулись одновременно.

В нескольких шагах от нас, в столбе пыльного света, стоял лейтенант Светлов.

Гимнастёрка порвана на плече, физиономия в известковой пыли, в правой руке ТТ. Стоял он не как обычно. Не суетился, не таращился, не пытался вытянуться в струнку. Просто стоял и смотрел. И взгляд у него…черт…это был совсем другой взгляд.

— Митя? — искренне удивился Карась. — Ты откуда, мать твою…

Борисов сорвался с места. Ему хватило одной секунды нашей заминки.

Рванул не ко мне. Не к Мишке. К Светлову. Потому что за спиной у лейтенанта был выход, и убрать с дороги одного человека проще, чем двоих.

Борисов ударил комсомольца со всей силы, как таран, плечом. Сшиб его с ног и впечатал спиной в стену. Раздался глухой, мокрый удар — Светлов приложился затылком о камень так, что даже у меня свело зубы. Ноги у лейтенанта подкосились, он сполз по стене и завалился набок.

А проход освободился.

Борисов оттолкнулся от стены и рванул в чёрный зев хода.

Три шага. Четыре.

И тут Светлов выстрелил.

С земли, лёжа на боку, не целясь толком, одной рукой.

Хлопок ударил по ушам и пошёл гулять по галерее, отражаясь от стен, множась, превращаясь в грохот.

Бывший подполковник Борисов сделал ещё полшага.

Потом остановился.

Потом медленно, будто раздумывая, опустился на колени и ткнулся лицом в известняковую крошку.

Я подскочил, перевернул тело. Даже проверять было незачем. Пуля вошла точно под левую лопатку. Сзади, чуть ниже плеча. Мгновенная смерть.

Светлов кое-как поднялся на четвереньки. ТТ он из руки не выпустил, но держал его теперь как-то безвольно, стволом в землю. Мотнул головой, его повело в сторону.

— Я в плечо целил, — сказал лейтенант.

Голос был чужой. Ровный, глухой, без единой знакомой дрожащей ноты.

Мы с Мишкой молчали.

Потому что говорить было нечего. Девять месяцев моей беготни только что закончились. Одним выстрелом, который сделал комсомолец, приложившийся башкой о стену.

А главное — Борисов так и не ответил на мой вопрос.

Не успел.

Теперь уже никогда не успеет.

Эпилог

Мы с Карасевым стояли возле Управления, все у того же металлического ящика с песком и курили. Нервно курили. Тут даже мне захотелось покурить, а еще лучше — хлопнуть пару рюмашек. Только взять их негде.

Двор жил обычной суетой. Мимо прошли двое оперов, кивнули. У ворот тарахтела чужая «полуторка» — Сидорчукову увезли в мастерские, кабина у неё после сегодняшнего выглядела как решето.

Сам Ильич отделался ушибами. Двое раненых из группы Костенко лежали в госпитале на Французском, оба живые.

Дверь Управления хлопнула. По ступеням спустился Светлов.

В свежей гимнастёрке, с перевязанной головой. Затылок ему Борисов разбил знатно, фельдшер велел двое суток лежать. Комсомолец, естественно, рекомендации фельдшера проигнорировал.

Мы увидели Светлова и моментально подобрались. Он последние полчаса провел в кабинете Ивашутина, и от того, что сейчас расскажет лейтенант, зависело очень многое. Я, к примеру, пока не понимал, почему мы с Карасем вообще вот так запросто стоим и курим, а не сидим в одиночках. Более того, наше отсутствие осталось незамеченным. Где мы провели половину