Комсомолец покрутил головой, будто искал кого-то. Потом заметил меня и капитана, двинулся в нашу сторону.

Как только оказался рядом, Карась сразу, с ходу задал вопрос, который волновал нас обоих.

— Слышь, Светлов. Хочется объяснений. Очень хочется. Ты какого рожна там, в катакомбах, велел нам уходить? Возвращайтесь, мол, в Управление и ведите себя как ни в чём не бывало?

Лейтенант молчал. Смотрел внимательно на Мишку и не произносил ни слова. Ждал чего-то.

Карась сплюнул под ноги.

— Я, конечно, не против, — продолжил он, — Это всяко лучше трибунала. Только не люблю такие подарочки, лейтенант. За них потом слишком дорого приходится платить. Ну? Объяснишься?

Светлов даже бровью не повел, вместо этого совершенно спокойным тоном сказал:

— Товарищ капитан, покурите пока. А мы с Соколовым прогуляемся.

Я думал, Мишку хватит удар.

Он даже не сразу нашёлся что ответить — просто стоял и смотрел на комсомольца, которого пару дней назад гонял, как щенка. Лейтенант сейчас разговаривал с ним таким тоном, будто это он тут командир группы.

— Ты чего сказал? — наконец выдавил Карасев.

— Покурите, товарищ капитан.

Светлов развернулся и пошёл в сторону заднего двора. Не оглядываясь. Даже не проверив, иду я за ним или нет.

Я посмотрел на Мишку, пожал плечами и двинул вслед за лейтенантом.

На заднем дворе было пусто. Светлов дождался, пока я подойду ближе. Мы остановились возле дровяника и той самой акации.

— Товарищ старший лейтенант, теперь давайте поговорим, — начал Митя. — В объяснительной я указал следующее. Находясь в составе группы прикрытия, обнаружил спуск в катакомбы. Принял решение преследовать самостоятельно, о чём доложить не успел. В подземной галерее настиг арестованного Борисова, который на тот момент находился один — лица, освободившие его, ушли другим ходом. На требование остановиться Борисов не отреагировал, руки у него уже были развязаны и он пошел в рукопашную. Мне пришлось применить оружие. Стрелял в плечо, попал под лопатку.

Я молча пялился на Светлова и пытался сообразить — а что вообще происходит? Развязанные руки вполне объяснимы. Митя снял веревку после нашего ухода. А вот в остальном? Вообще?

— Ваша фамилия в объяснительной не значится, — констатировал лейтенант, — Как и фамилия капитана Карасева. Вас там не было.

— Почему? — спросил я с искренним недоумением.

— Потому что таково моё решение. Впрочем, даже не моё. Решение Центра. У меня к вам вопрос от Павла Анатольевича. Почему вы девять месяцев не выходите на связь?

Я не сразу понял, о ком речь. А когда понял, охренел еще больше. Судоплатов. Опять. Да что, твою мать, происходит?

— Хорошо, давайте по порядку, — кивнул Светлов. — Понимаю, секретность наивысшего уровня и вы сомневаетесь, можно ли говорить со мной откровенно. Вы прибыли в Ставку Центрального фронта как шифровальщик, переведенный в СМЕРШ для укрепления. Шифровальщик Особого отдела. Молчаливый, безынициативный, склонный к аналитической работе. Так написано в характеристике. Задача: выявить утечку в командном составе Ставки. Сведения из штаба уходили к противнику, и уходили от кого-то из своих. Связь через закладки, слепая ячейка. Но за девять месяцев Москва не получила от вас ни одного отчета. Более того, я несколько раз называл пароль, по которому вы должны были понять — перед вами свой. «Психология — буржуазная лженаука». Но вы вообще никак не отреагировали.

Я молчал. Просто тихо охреневал. Моя выдуманная легенда, которую я сочинил для Мишки и Котова, обретала вполне реальные черты. Выходит, чертов Соколов по-настоящему был человеком Судоплатова. Твою мать… твою ж мать… Если бы я знал… Или знал? Может, мне не спроста в голову пришла именно такая ложь? Может, это была не ложь вовсе, а правда, которая оставалась в башке Соколова после смерти.

— В Москве вашему молчанию не обрадовались, но попытались его понять, — продолжал Светлов. — Агент под прикрытием ушел в тень — значит, есть причина. Может, канал провален. Может, рядом с ним люди, при которых любое лишнее движение равно смерти. Может, он разрабатывает кого-то из своего окружения. Мы не знаем, а он сообщить не может. Есть правило, вам оно прекрасно известно. Молчащего агента не теребят. Но ваше молчание затянулось на девять месяцев. Единственное, что давало возможность оценивать вас как преданного делу человека, — это результат. Вы давали его исправно.

Светлов замолчал на мгновение, многозначительно на меня посмотрел. Я тоже таращился на лейтенанта и очень старался, чтобы моя рожа не выглядела обалдевшей. А это было совсем нелегко.

— Воронов, Мельников, Борисов, — перечислил лейтенант, или кто он там есть, теперь не разберешь. — Лесник и предатели среди интендантов. Спасение генерал-лейтенанта Казакова у моста. Сорванный авиаудар по эшелону. Сеть Пророка. Всё это ложилось на стол Павлу Анатольевичу. Не от вас — по сводкам СМЕРШа. И картина складывалась однозначная. Агент работает. Работает как никто другой. Значит, молчит по делу. Значит, лезть к нему нельзя. Только девять месяцев — это очень много. В феврале решили проверить. Отправили человека.

— И? — спросил я с нервным смешком Наверное, смешок был очень неуместным, но я реально с трудом держал себя в руках. Мне хотелось засмеяться в голос.

— Встреча не состоялась. — Светлов помолчал. — Он прибыл к месту вашей дислокации с опозданием. Фронт ушёл вперёд, группу перебросили, а куда именно, ему сообщили не сразу. Пока вас догонял, попал под бомбёжку на узловой станции. В начале апреля отправили меня. По линии Управления запросили определить лейтенанта Светлова в оперативный состав конкретной группы. Товарищ генерал-майор Ивашутин выполнил распоряжение.

— Погоди… те… товарищ лейтенант, — перебил я Светлова, — в чем была ваша задача?

— Находиться рядом. Установить, что происходит. Если агент дееспособен и молчит вынужденно — восстановить связь. Если нет — доложить. Товарищ генерал-майор сегодня утром поставлен в известность о моих полномочиях. Мне пришлось, иначе я не попал бы в группу сопровождения. Был уверен, что-то произойдет во время выезда. Как видите, не ошибся. Разрешение на раскрытие в критической ситуации у меня имелось. Ситуация была критическая. К тому же вокруг вашей персоны начали сгущаться тучи. При этом я с чистой совестью могу доложить в Москву, что вы это вы, и что работа действительно идет.

Светлов помолчал, а потом задал главный вопрос.

— Теперь, товарищ старший лейтенант, будьте добры пояснить. Почему от вас девять месяцев не поступало донесений?

Вот и