— А еда? — спросила она. — Да сколько вас вообще⁈

— Двадцать восемь, — спокойно сказал Зыков у меня из-за спины. — С пленными и с гражданскими.

Ванда посмотрела на свой огород, на погреб, на колодец — будто вслух считала, на сколько дней ей всего этого хватит.

— Я вас всех…

— На ближайшие дни у нас есть свои запасы, а за расход ваших… мы заплатим. Как скажете! Трудом, добычей, что пожелаете.

Ванда открыла было рот, но тут же закрыла его, затем посмотрела на Юзефа, который стоял рядом с ней, прижимая к груди свой свёрток со стамеской и рубанком.

— Отец, — сказала она. — Вы тоже с ними?

Юзеф молча кивнул.

— А мастерская? — она указала на пристройку. — Там, знаете ли, можно работать. Если кто-то умеет.

— Умеют, — сказал я. — Рымша — колесник, Юзеф — столяр. Заказчиков принимайте только в пристройке, у внешнего края двора. К сушильне и лесной постройке — проход закрыт. Посторонние не ходят.

Ванда помолчала. Потом посмотрела на Марту, на её руки, в которых был узел со швейными принадлежностями.

— Ладно, — сказала она. — Заходите. Но я сначала покажу, куда ставить лошадь. И не в огород, не в огород!

Зыков отправил двух бойцов проверить лесную постройку. Они вернулись через минуту: доложили, что она пустая, сухой пол, целая крыша, дверь закрывается. Одна стена — с щелью, но не сквозной. Поставили туда Шварца, Краузе, Келлера, Рота и Кноля. Краузе, к тому моменту уже еле стоявшего на ногах, усадили на пол. Келлера положили рядом. Рот сел сам, привалившись к стене. Кноля, всё ещё шатавшегося после удара, уложили у дальней стены. Шварца — привязали к вбитому в стену костылю, который нашёлся здесь же.

Рота почти сразу вывели обратно к Михалычу. Тот снял грязную повязку, промыл руку, наложил шину и только после этого велел вернуть пленного под конвой.

С ними я оставил двух конвоиров. Ещё двоих оставили в лесу, между постройкой и дорогой.

Алёху занесли в сушильную постройку. Гринь и Костя опустили носилки на землю, и Даша тут же принялась за него. Следом туда же завели Фрола — старик за весь переход не сказал и трёх слов, а на пороге сел прямо на пол, и поднимать его не стали. Сушильная была большой, с высоким потолком и откидными рамами, через которые раньше подавали сено и лён. Теперь рамы были закрыты, но внизу, у пола, гулял сквозняк.

Я зашёл проверить. Ванда шла за мной и ворчала:

— Старая она, сушильня-то. Продувает насквозь. Я тут сено сушила в прошлом году — так всё выстудило. Зимой не топится, холод идёт от пола, как от погреба.

Я посмотрел на пол. Он был дощатый, но доски отстали от лаг на полпальца, и между ними были щели. Холодный воздух тянул снизу, из-под фундамента.

Юзеф, до этого стоявший молча у стены со своим инструментом, вдруг шагнул вперёд.

— Покажите нижние рамы, — сказал он.

Ванда посмотрела на него, потом на меня. Я кивнул. Она повела его к дальнему углу сушильни, где у пола были деревянные задвижки — старые, рассохшиеся. Юзеф присел, тронул одну, потом вторую. Повернулся к Рымше, который стоял в дверях.

— Здесь можно всё закрыть, — сказал Юзеф. — Рамы кривые, но, если подложить клинья, встанут. И лежаки нужно ставить выше… примерно, на уровне пояса, чтобы холод от пола не тянул.

Рымша вошёл, осмотрел рамы, проверил пальцем щель. Потом обошёл постройку снаружи, заглянул под фундамент, вернулся.

— Тяжёлое дерево нужно, — сказал он. — Доски, брусья. В сарае есть?

— Есть, — ответила Ванда. — Старые доски от забора и два бруса. Еле подняла, когда муж… — она осеклась.

Рымша и Юзеф посмотрели друг на друга. Потом Юзеф достал из-за пазухи стамеску и рубанок, развязал тряпку, в которую они были завёрнуты, и положил на пол сушильни. Инструмент лежал перед ним, и он смотрел на него так, как смотрят на единственное, что осталось от прежней жизни.

— Я займусь соединениями и дверями, — сказал Юзеф. — Рамы подгоню.

— Я займусь тяжёлым деревом, — кивнул Рымша. — Брусья, лежаки. Несущие.

Они оба вышли. Юзеф к сараю за досками, а Рымша за брусьями. Через пять минут застучал топор, и пила заходила по сухому дереву.

Ванда стояла в дверях сушильни и смотрела, как мужики таскают доски к её сушильне и примеряют их к стенам. Она посмотрела на Зыкова, который ставил бойцов на посты. На Дашу, которая перевязывала Алёху на чистых бинтах. На Марту, которая разрезала марлю за столом в избе. На конвоиров, которые вели пленных в лесную постройку.

— Соломы дам, — сказала она вдруг. — Сухой, прошлогодней. Мешок лежит в кладовой. Подстелить под раненых — лучше, чем на голые доски.

Она ушла в избу, и через минуту вытащила большой мешок с соломой, перевязанный бечёвкой. Поставила у входа в сушильню.

— И одеяла есть, — добавила она, не глядя на меня. — Два. Старые, но чистые. Раненому и… — она запнулась. — Который из них раненый?

— Он, — сказал я, указывая на Алёху.

— Ему. И девка ваша, что при нём ходит, пусть приходит — я покажу, где что стоит. Печку затоплю — в избе тепло будет. А в сушильне… — она посмотрела на рамы, которые Юзеф уже подгонял. — В сушильне пусть этот мастер доделает. Тогда и печку туда поставлю — маленькую, железную. Есть в сарае. Ещё одна, жестяная, там же валяется — если трубу соберёте.

Я кивнул. Ванда повернулась и ушла в избу. Она ворчала, но уже по-другому — не со зла, а так, как ворчат хозяйки, когда в их доме появляется работа, которую нужно проконтролировать.

Рымша и Юзеф работали слаженно, хоть и не были знакомы до сегодняшнего дня. Рымша работал тяжёлым топором — с брусьями и лежаками. Юзеф — стамеской и рубанком, с соединениями и дверями. Юзеф проверял каждую доску пальцами, как слепой: проводил по торцу, нащупал занозу, срезал, проверил снова. Рымша молча таскал брусья, подгонял их к стенам, забивал клинья.

Через час лежаки стояли: три ряда досок на брусьях, поднятых на уровень пояса, чтобы холод от пола не доставал. Между досками Юзеф подогнал клинья, и щели закрылись. Рамы внизу забили старыми досками, поверх которых Ванда набросила мешковину. Сквозняк прекратился. Рымша с Юзефом принесли из сарая железную печку, поставили у стены и вывели трубу в верхнюю раму.

Тарасов поставил в лесной постройке, где сидели пленные, жестяную