между свежими носильщиками. Гена, Миша — по тюку. Ещё два — свободным бойцам. Носилки берут Гринь и Костя. Слава, — он поймал взгляд бойца, — ты жердь одной рукой держал полперехода, я видел. Больше не держишь. Идёшь рядом и говоришь с ним, он на твой голос поворачивается. Фрола не грузить вообще, он и себя-то еле несёт. Антось — при бумагах, к нему не лезть. Петька — ничего, ты и так кота тащишь.

Пока снимали тюки, меня снова согнуло кашлем. Я отвернулся, переждал спазм и только потом спросил:

— А я?

Зыков лишь покачал головой.

— Ты — на лошадь, — сказала Даша. — Пока она не понадобится Алёхе.

Я открыл рот. Хотел сказать, что лошадь нужна для раненых, что я дойду ногами, что командир не должен ехать верхом, когда его люди идут пешком. Я уже набрал воздуху для всей этой тирады, когда Даша, не говоря ни слова, сняла с меня вещмешок и протянула его Тарасову. Тарасов принял, повесил на плечо поверх своего автомата и отвернулся.

Потом Даша подошла к лошади, проверила стремя и подставила мне руку.

— Влезай, — сказала она.

Тон был такой, что спорить не имело смысла. Я сел на лошадь. Впервые за… я даже не помню сколько дней, моё тело оказалось выше земли больше чем на полметра. Спина выпрямилась, ноги встали в стремена, и давление на пятки ослабло. Лошадь переступила, привыкая к новому весу, и фыркнула.

Через полчаса такой езды, во время которой меня просто «долбила» совесть, Рымша обернулся и сказал, не замедляя шага:

— К вечеру дойдём до двора. Там живёт Ванда, сестра Марты.

Это имя было мне незнакомо. А вот Марта, шедшая рядом, подняла голову и улыбнулась:

— Ванда моя старшая, — сказала она тихо. — Ей сорок два.

— И она примет нас? — удивлённо спросил я.

— Да.

— Одна живёт?

— Да, — кивнула Марта. — Мужа забрали в первый день войны, на восток угнали. Она одна. Двор большой: изба, сушильня, сарай, баня. И пристройка была — столярная, но уже давно стоит пустая.

Так ладно…

— А ты-то откуда знаешь про этот двор? — спросил я Рымшу.

— Заказы возил, — ответил он, не оборачиваясь. — Ремонтировал там подводу и колесо менял. Место хорошее. В стороне от дороги, подход со стороны леса не выводит к воротам напрямую. Со всех сторон — деревья, а за ними — овраг и ручей.

— Немцы бывают?

— Если и бывают — не видела, — ответила за него Марта. — Рымша говорил: мимо проезжали дважды, но во двор не заходили. Дорога дальше, а к двору ведёт только лесная тропа.

К вечеру, когда солнце уже висело над верхушками сосен и красило стволы в рыжий, мы вышли к двору.

Он стоял в ложбине, окружённый старыми елями и зарослями орешника. Из‑за деревьев сначала увиделась крыша, потом стена избы, бревенчатая, проконопаченная мхом. Потом — всё остальное: большая сушильная постройка с откидными рамами, сарай с односкатной крышей, баня, приземистая, с трубой. И пристройка, которая представляла собой маленькое здание с узкой дверью и окном без стёкол. Бывшая столярная, как Марта и говорила.

Двор был обнесён низким забором из жердей, за которым был огород. Ещё там был колодец с воротом, а за баней дровяной навес и стожок сена, наполовину растащенный.

Зыков остановил колонну за деревьями, в ста шагах от забора.

— Два бойца — проверить лесной выход и водопой, — сказал он. — Рымша, где тропа выходит к дороге?

— Вон там, — Рымша указал рукой. — За ельником, налево. Шагов… триста, наверное.

— Так, проверяем! Если всё чисто, знак… — он задумался на миг. — Два хлопка. Если там немец, один раз!

Двое бойцов ушли и вскоре растворились в ельнике. Мы ждали. Лошадь подо мной переступала, крутила головой. Я держал повод и смотрел на двор. Тихий, пустой, далёкий от дороги. От трубы избы шёл дым — слабый, редкий. Кто‑то топил печь.

Через три минуты — два хлопка. Чисто.

— Марта, — я обернулся к ней. — Ты и Юзеф — первыми. Идите к калитке. Обычный визит, дочь к сестре. Мы подождём.

Марта кивнула. Юзеф встал, спрятал стамеску за пазуху и пошёл рядом с дочерью. Они вышли из‑за деревьев и пошли к забору. Я же в это время слез с лошади… точнее, сполз по её боку. Ноги подломились, но Даша успела поймать меня под локоть.

И через минуту, когда Марта подошла к калитке, появилась та самая Ванда. Она была выше сестры, шире в плечах, с тёмными волосами, убранными под платок. Руки у неё… были прям крупные! Она увидела Марту, и её лицо изменилось. Сначала — даже я видел — она была рада, а вот затем, увидев нас остальных… явно испугалась.

— Марта! — голос у неё был низкий, хрипловатый. — Ты… ты что привела⁈

— Ванда, пусти, — Марта открыла калитку. — Это свои. Пожалуйста.

Ванда стояла на крыльце и смотрела. Я вышел вперёд — без оружия на виду, руки опущены.

И только по тому, как её лицо пошло пятнами, а рука за спиной нащупала дверной косяк, я вспомнил, что на мне надето.

Немецкий китель. Знаки обер-ефрейтора. Вторые сутки подряд.

— Это чужое! — быстро сказала Марта. — Ванда, это чужое, он его с убитого снял!

Ванда не ответила. Она смотрела мне за спину, где из-за деревьев выходили остальные: Зыков, Тарасов, Сидоров. Гринь и Костя с носилками. Рымша с лошадью. И пленные — пятеро немцев, которых вели конвоиры. Тарасов шёл вплотную ко Шварцу, плечом к плечу, и правая рука капитана лежала у того под рёбрами. Немец молчал и смотрел себе под ноги.

— Божечки… — Ванда отступила на шаг. — Марта, ты обещала приехать с отцом! А привела целую войну!

— Ванда, — Марта говорила быстро, по‑польски. — Это Стас. Помнишь? Ковальчик. И эти люди — с ним. Они нуждаются в крыше. На несколько дней.

— Несколько дней! — Ванда посмотрела на пленных. — А эти? Эти зачем⁈

— Пленные, — сказал я. — Они не войдут в дом. Я размещу их отдельно.

— Отдельно⁈ Куда⁈

Я указал на пустую лесную постройку, стоявшую метрах в пятидесяти от жилого двора, за баней. Она была старая, с просевшей крышей, но с целыми стенами и дверью.

— Туда. Мой человек сначала проверит. Если внутри чисто и сухо… там и привяжем пленных. Выставим дозор в лесу, между постройкой и дорогой. Больные и врач… разместятся в сушильне. Гражданские — в доме и пристройке. Кухня — ваша. Никаких часовых у печки.

Ванда смотрела на меня и, кажется,