— Машина цела, — сказал Гена.

Документы давали нам шанс на въезд. Только шанс, а не обещание, что часовой закроет глаза на незнакомые лица.

Фрол подошёл к грузовику со своим вещмешком. Он молча развязал его и начал перекладывать содержимое — тол, детонационный шнур, взрыватели — в ящик, который стоял отдельно, у заднего борта. Этот ящик был помечен как «инструмент», и я надеялся, что при въезде до него не доберутся. Потом я занялся пленными.

Унтер и водитель были разведены по разным углам хозяйственной постройки. Унтер — с кляпом, со связанными руками. Водитель — без кляпа, но Семён держал его за шиворот.

— Что везёте? — спросил я унтера по-немецки, вытащив кляп.

Тот смотрел на меня с ненавистью, но ответил. Он сказал, что везёт детали и оборудование для ремонтного двора обер-лейтенанта Лютце. Что приёмку подпишет писарь или сам Лютце. Что грузовик остановят у навеса, не у ворот, потому что там разгружают.

Я повернулся к водителю.

— То же самое. Куда ставят машину? Кто встречает? Что говорят на въезде?

Водитель, который был штатским механиком, мобилизованным на военную службу, отвечал охотнее. Он сказал, что на въезде сверяют номер машины и накладную, что писарь может потребовать вскрыть один ящик для проверки, что машину обычно ставят кабиной к задним воротам, чтобы потом было легче выезжать.

Я сопоставил ответы. Место разгрузки, люди на приёмке — всё сходилось.

— Кто ещё знает, что вы выехали? Кому доложили? Когда вас ждут обратно?

Унтер ответил: выезд был согласован с писарем двора, возвращение ожидали в течение трёх часов. Водитель подтвердил: он должен был вернуться до полудня, потому что после полудня Лютце уезжал на инспекцию.

Значит, к полудню, а может, и раньше, на ремонтном дворе начнут спрашивать, где машина. Если грузовик к тому времени не вернётся, на поиски могут послать людей…

Я начал перебирать варианты.

Оставить обоих здесь, связанными? Они освободятся — может, через час, может, через два, но освободятся и побегут к ближайшему посту.

Убить их?

Их всё равно найдут… вопрос времени. Но заговорить они уже не смогут.

Увести с собой?

«Нет, это вообще бред. Хватило мне уже пленных… надолго хватило».

— Миша, — позвал я Тарасова. Он стоял у входа в постройку, скрестив руки. — Этих убить. Спрятать.

Тарасов коротко кивнул, подошёл к унтеру, вытащил нож. Потом к водителю.

Через минуту всё было кончено. Я стоял и смотрел на два тела. Водитель ответил на всё, что я спросил, и наверняка ждал, что этим купит себе жизнь. Я ничего ему не обещал. Только от этой мысли легче не становилось.

Приказ отдал я. Не Миша, не война сама по себе — я. Времени разбираться с этим сейчас не было, а вот память, сволочь, никуда не денется.

— Оттащите их внутрь, — сказал я. — Следы — уберите, тела — прикройте чем-нибудь.

Тарасов и Семён оттащили тела вглубь пустой постройки, туда же перенесли обоих убитых солдат, закрыли дверь и забили щель под ней досками, которые нашли тут же. Кровь на земле Семён засыпал песком и затёр сапогами. Я собрал гильзы у своей позиции. Брус, который мы положили поперёк съезда, убрали в сторону, к штабелю. Если кто-нибудь пройдёт здесь до темноты, он увидит пустой съезд, пустую постройку и ничего больше.

Мы завели ремонтный грузовик во двор пустой хозяйственной постройки, которую Семён нашёл накануне. Двор был обнесён глухим забором, ворота — без замка, но с засовом изнутри. Машина вошла, и мы закрыли ворота за ней.

Я послал Антося за Шестаковым. Платон пришёл через десять минут. Вошёл, остановился у ворот, увидел грузовик. Обошёл его, посмотрел номер, заглянул в кузов. Я протянул ему накладную. Он взял её, развернул, прочёл. Потом молча вернул мне.

Его первой реакцией был далеко не восторг…

— Экипаж? — спросил он коротко.

— Убит.

— Где оставили?

— В постройке, на дороге.

Шестаков прошёлся вдоль грузовика, провёл ладонью по борту. Потом остановился и повернулся ко мне.

— Ты понимаешь, что произойдёт? — спросил он тихо. — Когда они найдут тела — а они найдут! — каждого незнакомого мужика будут останавливать. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — ответил я. — Поэтому машина должна вернуться до полудня. Сейчас — девять. Рассчитываю быть у двора не позже одиннадцати, пока груз ещё ждут. У нас их машина, нужные детали и накладная. Гену они видели позавчера. Чем раньше мы въедем, тем меньше вопросов.

Шестаков снова посмотрел на накладную, потом на кузов, на ящики.

— Зачем тебе въезд? — спросил он. — Забери грузовик и уводи людей. Задержанных вытащим отдельно, через подкуп или ночью. Зачем лезть во двор?

— Если я заберу грузовик и уйду, — ответил я, — через три часа поднимут тревогу. Двор закроют, людей переведут под усиленный караул. Задержанных, которых ты хочешь вытащить, увезут раньше. Лютце не будет ждать, пока ты соберёшь деньги на подкуп. Он решит, что кто-то предупредил рабочих, и ускорит отправку.

— А если ты вломишься во двор и разнесёшь навес, — Шестаков повысил голос, — подозрение падёт на местных рабочих. На тех, кто там работал. На моих людей, которых я знаю по имени. На Семёна, которого там видели позавчера. На меня, если кто-нибудь вспомнит, что я приводил мастеров. Ты об этом подумал?

— Да, — ответил я, не повышая голоса. — Поэтому мало вывести людей из-под взрыва. Тех, через кого выйдут на тебя и Семёна, надо предупредить уже сейчас. И самим после операции сюда не возвращаться.

Шестаков смотрел на меня, и я видел, как он переваривал каждое слово.

— Кого нужно вывести? — спросил Шестаков.

— В первую очередь твоих помощников, которых видели вместе с нашими. До всех работников за час мы не доберёмся, обещать такое я не стану. Но пусть те, кого предупредишь, передадут своим семьям: домой после тревоги не возвращаться.

— Двоих своих я могу предупредить, — сказал Шестаков после паузы. — Серёгу Климова и Ваньку Прохорова. Оба — из железнодорожных, я с ними работаю. Но есть ещё двое, до кого быстро не добраться: Михалыч Буйло и его племянник. Они живут на другом конце города, и к ним я днём не сунусь, там патруль на каждом углу.

— До них попробуй передать через своих, — сказал я. — Если не выйдет, так и скажи. Ты выводишь тех двоих, проверяешь, что их нет во дворе, и даёшь мне знать. Потом возвращаешься на свою работу: встретишь машину, а когда выведем задержанных — принимаешь людей снаружи.

Шестаков долго молчал. Он смотрел на грузовик, на ящики, на меня. Потом —