Старшина помог мне встать, затем дал опереться на его плечо, и мы вернулись к носилкам, на которых лежал Алёха. Рядом с ним Даша раскрывала тюк. Борис Михалыч перебирал ампулы, читал этикетки на банках. Гринь держал Алёху за плечо. Слава сидел рядом на корточках и что‑то рассказывал ему вполголоса — про дорогу, про мост, про то, как они выбирались из канала.

Я стоял… и наблюдал за ними. Мысленно улыбался…

Налёт мы сорвали. А ещё притащили перевязочный материал и лекарства, которые могли дать раненым шанс. Уже немало.

Затем я повернулся и оглядел это место…

Марта уже раскроила несколько полос ткани и теперь сворачивала их в тугие рулоны, укладывая в чистый мешок. Ганна резала марлю, считая под нос куски. Они работали молча, но слаженно, будто делали это вместе не первый раз.

Юзеф сидел у костра и точил свою стамеску о плоский камень. Рымша возился у лошади, перетягивая подпругу и проверяя копыта — дорога по лесу была каменистой, и он боялся, что лошадь захромает. Петька сидел рядом с Юзефом и заворожённо смотрел, как стамеска скользит по камню. Кот Мурзик, вылезший из‑за пазухи Петьки, свернулся клубком у ног Юзефа и грелся у костра.

Люди Лещёва, расположившиеся поодаль, тоже ожили. Один из них подошёл к навесу и спросил у Зыкова, нельзя ли получить чистую повязку — старая на его руке уже третьи сутки не менялась. Зыков посмотрел на Дашу. Та улыбнулась, кивнула, а после молча указала на тюк с марлей.

Перевязочного материала оказалось много. С лекарствами ещё предстояло разобраться Борису Михалычу и Даше, но хотя бы чистые бинты теперь не приходилось делить по последнему куску.

Я смотрел на всё это и думал: вот ради чего стоило лезть в комендатуру. Тарасов подошёл и встал рядом. Он молча протянул мне кусок сухаря и флягу с водой. Я взял и откусил…

Сухарь был чёрствым, почти каменным, но желудок принял его без протеста.

— Стас, — наконец, заговорил он, наклонив голову. — Что делать будем с этим Шварцем? Ты знаешь?

— Знаю.

— Расскажешь?

— Потом.

Тарасов не стал давить. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понять: если командир говорит «потом», значит, план уже есть, но говорить о нём раньше времени — значит сглазить. Миша закинул автомат за спину и пошёл проверять охранение.

Зыков подошёл ко мне, когда я уже не мог стоять и просто сел, глядя на Алёху. Он встал за моей спиной и начал переминаться с ноги на ногу.

— Командир, — заговорил он. — Люди Лещёва хотят уходить отдельно. У них свой маршрут, на юг.

— Пусть уходят. Но после того, как Михалыч посмотрит их раненого. До ближайшей развилки идут с нами, там заберут своего и свернут на юг. И дай им перевязочный материал. Сколько можем — столько дадим.

Зыков кивнул и пошёл к людям Лещёва.

Даша закончила с Алёхой. Новая повязка белела на его голове, чистая, тугая, без подтёков. Алёха дышал ровнее. Гринь поправил одеяло и сел рядом, положив руку на край носилок.

Даша поднялась, отряхнула колени и подошла ко мне. Села рядом и положила руку на мою ногу.

— Ты бледный, — сказала она.

Я только хотел что-то ответить, но кашель снова подкатил к горлу. Я прижал рукав ко рту и просидел так полминуты, пока спазм не отпустил. На ткани осталась розовая полоса, и Даша это видела. Она ничего не сказала. Просто встала, принесла из тюка чистый бинт и протянула мне.

Зыков уже командовал погрузкой. Рымша привязал тюки к лошади по бокам, сверху уложил одеяла. Раненого из группы Лещёва с пробитым бедром посадили в седловку, привязав ремнём, чтобы не свалился. Алёху уложили на носилки — Слава взял передние жерди, Гринь — задние. Краузе, которому Костя успел сменить повязку, шёл сам, хромая, но держась. Келлера поставили между двумя конвоирами. Шварца вели на верёвке. Рот шёл рядом сам. Кноля, всё ещё шатавшегося после удара, поставили в середину конвоя между двумя бойцами.

Марта с Юзефом пристроились в середине строя. Она несла свой узел, он — инструмент. Рымша вёл лошадь. Петька с котом за пазухой трусил рядом с Юзефом.

Я поднялся, придерживаясь за столб навеса, и смотрел, как люди выстраиваются в колонну. Лошадь фыркала, переступала. Тюки позвякивали друг о друга. Носилки скрипели под весом Алёхи. Слава шёл ровно, не спотыкаясь, и я видел, как он время от времени оглядывался назад, на лицо товарища.

Даша подошла ко мне в последний раз и без предупреждения расстегнула мне ворот.

— Обещал осмотр, — напомнила она. — Дыши.

Я дышал. Она прижалась ухом к моей спине — сначала справа, потом слева, под лопаткой, — и заставила вдохнуть глубже. На втором вдохе меня согнуло кашлем. Потом она взяла меня за запястье и долго считала, глядя куда-то мимо меня.

— Хрипы справа внизу, — сказала она наконец. — Жара пока нет, и на том спасибо. Значит, так: лошадь — для раненого из группы Лещёва и тюков. Ты идёшь пешком, но медленно. Если начнёшь отставать — сажаю на лошадь вместо тюка. Тюк бросим.

— Тюк не бросим, — парировал я.

— Тогда не отставай.

Она ушла к носилкам, к Алёхе. Я посмотрел ей вслед, потом на колонну, потом на дорогу. Лес стоял ровный, сосновый, с сухой хвоёй под ногами. Солнце перевалило за полдень. До линии фронта — далеко. До своих — ближе.

Я тронулся с места и пошёл рядом с Зыковым, в передней трети колонны. Кашель снова рвался наружу, ноги гудели, но сейчас от меня требовалось только не отставать и не мешать людям делать свою работу.

Чёрт возьми, у нас получилось. Не всё. И не навсегда. Но налёт сорвали, людей вывели, лекарства принесли.

Позади, у навеса, где ещё минуту назад лежал Алёха, осталась тёмная полоса на земле. Старая повязка, пропитанная кровью и грязью.

Наша колонна двинулась. Впереди был ещё один переход — к новой стоянке, где раненых можно будет уложить, а мне хотя бы несколько часов не придётся никого вытаскивать из-под огня…

Глава 2

Колонна шла по сухой гриве без остановок, и я старался держаться впереди. Не с какой-то конкретной целью, мол, я должен вести, а… ноги вели меня самостоятельно! Я был на своей волне, думал о том… что…

«Чёрт возьми, нам просто нужно дойти и всё… и спокойствие!»

Зыков догнал меня на первом же повороте тропы. Он минут пять шёл молча, сбоку от меня, а потом взял за локоть и мягко развернул меня назад, к тому месту, где Рымша вёл лошадь с тюками.

— Рымша дорогу показывает, — сказал