Я хотел сказать, что яму мне находить как раз полезно — от этого голова работает лучше, чем когда ты плетёшься в хвосте. Но Зыков смотрел так, что спорить не хотелось. Не злобно смотрел, а устало. Так смотрят люди, которые уже десять раз потеряли командира, когда тот полез вперёд, и одиннадцатый раз не хотят его терять.

Я сдался и пристроился рядом с лошадью. Даша шла с другой стороны, у стремени лещёвского раненого, и время от времени поправляла ремень, которым его примотали к седловке, чтобы парня не мотало на ходу. Она мельком глянула на меня, ничего не сказала, но чуть замедлила шаг, подстраиваясь под мой. Я это заметил, но ничего не сказал. К слову, она тоже молчала… видимо, ей просто хотелось находиться рядом.

Через полверсты тропа вывела на широкую сухую площадку, которая представляла собой бывшую лесную сечку, поросшую молодыми соснами. Земля тут была твёрдая, утоптанная, без ям и корней.

— Привал, — сказал Зыков. — Борис Михалыч, осмотри раненого.

Лещёвского бойца с простреленным бедром сняли с лошади. За первые полверсты повязка снова намокла, а нога ниже раны набрякла. У смолокурни Михалыч только проверил, не возобновилась ли кровь: времени на полный осмотр тогда не было. Двое из его группы подхватили под руки, помогли сесть на перевёрнутое бревно. Парень — а он реально был совсем молодым — морщился, когда ему двигали ногу, но ни звука не издал. Он держался. Борис Михалыч присел перед ним, разрезал штанину, снял повязку.

Я стоял рядом, но не вмешивался. Михалыч работал молча, сосредоточенно. Разводил края раны, промывал, накладывал тампон. Рана была рваная — пуля вошла и вышла, задев кость. Не смертельно, но ездить на лошади с такой ногой — значит потерять её через три дня.

— Ну что? — спросил один из лещёвских, здоровый мужик с рыжим чубом.

— Жить будет, — ответил Михалыч, не поднимая головы. — Но дальше на лошади — нельзя. Кость задета, осколки держатся на честном слове. Каждая встряска — новый сдвиг.

— Значит, на лошади нельзя, — повторил рыжий. — А идти… блин, а что делать-то?

— Нести. Аккуратно… очень аккуратно!

Рыжий обернулся к своим. Трое из них были теми самыми посыльными Лещёва; ещё четверо пришли вместе с ними и всё это время держались у смолокурни поодаль. Всего их было семеро, считая раненого: шестеро на ногах — четверо помоложе и двое пожилых, но крепких, — и один раненный в бедро. Для деревенских мужиков, привыкших таскать мешки и брёвна, носилки были знакомым делом.

— Отдайте лошадь, — заговорил второй, помоложе, с тёмными усами. — У нас южный ход. Свои семьи, свой раненый. Раненого понесём, а поклажу навьючим. Нам до своих хуторов — два перехода, если с лошадью. Пешком — четыре.

Рымша, стоявший у лошадиной головы, не выпустил повод. Он вообще не шевельнулся, только пальцы на поводе побелели. Я его понимал: без лошади медицинские тюки, которые Марта сшила ещё в карьере, снова легли бы на плечи людей, идущих на пределе.

Лещёвские смотрели на меня. Старшим у них был Илья — тот самый, которого Лещёв в своё время отправил со мной к мосту. Говорить он выслал рыжего. Может, так было принято у них, может, Илья просто не хотел разговаривать с человеком, который привёл в их лес пять пленных немцев и трёх гражданских. Мне было всё равно, кто говорит, если суть проста: лошадь нужна всем, а она одна.

Я посмотрел на Алёху. Он лежал на носилках, которые Слава и Гринь несли вдвоём, сменяясь с другой парой бойцов. Даша меняла ему повязку каждые два часа, и каждый раз бинт был тёмным от жидкости, которая сочилась из раны. Михалыч говорил: сотрясение, перелом височной кости, нужен покой и наблюдение.

— Ладно, — сказал я. — Вот как сделаем.

Все повернулись ко мне. Даже Краузе, который шёл в середине конвоя, повернул голову.

— Вашего раненого будете нести на носилках. У вас хватает ходячих, чтобы менять носильщиков каждые двадцать минут. Шестеро ходячих — это три пары. Также вы получите перевязочный материал — Даша выделит долю, о которой договаривались. Еду на первые переходы.

Рыжий открыл рот, но я поднял руку.

— Лошадь остаётся при медицинской группе. Если Алёха провалится или сорвутся носильщики, без неё мы его не вывезем.

Рыжий посмотрел на своих, потом на раненого. Тот сидел на бревне и слушал. Ничего не сказал. Только кивнул — рыжему, не мне.

— А Язэп? — спросил рыжий.

— Язэп идёт с вами, — сказал я. — Я, как и обещал Лещёву, возвращаю его.

Рыжий кивнул. Развернулся и ушёл к своим. Люди Лещёва уже мастерили носилки из двух жердей и плащ‑палатки. Раненого переложили, пристегнули ремнём. Рыжий забрал у Даши перевязочный материал — два тюка бинтов, упаковку тампонов, банку йода. Михалыч подошёл к нему и три минуты говорил, показывая на пальцах, когда менять повязку и как остановить кровь, если начнётся. Говорил подробно, дважды повторяя одно и то же, будто хотел вложить в чужую голову всё, что умел сам. Потом замолчал на полуслове, и я понял: он уже прикидывает, кому из двух групп нужнее.

Потом Илья подошёл к Алёхе. Постоял над носилками, посмотрел на его лицо. Снял шапку, перекрестил его — не как покойника, а как живого, которому ещё идти и идти. Потом надел шапку и пошёл к своим.

— Михалыч, — я повернулся к врачу, видя, что тот собирается кое-о-чем спросить. — Я не отпускаю тебя с твоими, мне нужна твоя помощь.

Борис Михалыч сощурился.

— Что?

— У меня есть тяжелораненый, понимаешь? Ты ему нужен больше, чем своим. Пока что…

— Мы не против, — послышался голос Ильи. — С Лещёвым я поговорю, объясню что и как… да и второй врач у нас есть.

Михалыч молчал. Потом собрал свои инструменты, пересчитал ампулы, аккуратно уложил в седельную сумку.

— Ладно, — сказал он. — Где бы ни были, я вернусь.

— Договорились.

По дороге к лошади он мимоходом глянул на ногу Краузе, тронул край повязки двумя пальцами и бросил, не оборачиваясь:

— До вечера дотерпит. Потом посмотрю по-человечески.

Лещёвские ушли на юг. Их колонна — восемь человек, вместе с Язэпом, — свернула с тропы в низину, и через минуту деревья закрыли их.

Мы стояли на сечке и смотрели им вслед. Или, по крайней мере, я смотрел. Остальные уже занимались делом: Рымша проверял лошадь, Зыков пересчитывал людей, Даша перетягивала медицинские тюки на спине животного.

— Так, — послышался голос Зыкова. — Снимаем тюки с лошади. Распределить