через дворы. Фрол — один, Гена с Антосем — вдвоём. Дудник не хотел, чтобы вся толпа шмыгала через его мастерскую в один вечер, и я его понимал. Чем меньше народу увидят вместе — тем лучше.

Тележку катил Семён. Я шёл чуть впереди, Тарасов — метрах в пяти позади, на отрыве. Маршрут я обдумал заранее: вдоль насыпи, мимо разрушенного дома, по тропе вдоль забора, потом — переулком к кузнице Тихона. Минут тридцать пешком, если без задержек.

Задержка случилась на полпути.

Мы как раз свернули в переулок, который шёл параллельно железнодорожной насыпи, когда я услышал голоса. Не крик, не свисток — просто голоса. Немецкая речь. Откуда-то спереди, со стороны улицы, на которую выходил переулок.

Я поднял руку. Семён остановил тележку. Тарасов за спиной тоже замер.

— Двое, — прошептал я, прислушиваясь. — Может, трое. Идут по улице, в нашу сторону.

— Патруль? — Семён прищурился.

— Не похоже. Шагают не в ногу, разговаривают. Слишком лениво для патруля.

Я подошёл к краю переулка и выглянул. Улица была пустая, сумеречная: фонари здесь не горели, только в конце, у поворота, тускло светилось одно окно. И по мостовой, не торопясь, шли двое. Немецкие солдаты. Без карабинов, без касок — в увольнении, видать. Один курил, второй что-то рассказывал, размахивая свободной рукой. И шли они прямо к нашему переулку — должно быть, срезать дорогу к колонке. Больше тут срезать было некуда.

Я отступил от угла и посмотрел на тележку. Рогожа лежала ровно, мешки — на месте. Если немцы свернут сюда, они увидят трёх мужиков с тележкой. В лучшем случае — прогонят. В худшем — начнут спрашивать документы, полезут под рогожу.

— Назад не успеем, — сказал я тихо. — Позади — метров сорок голого места вдоль насыпи. С тележкой не убежишь, увидят в спину. А спрятать её тут некуда. Так что…

Тарасов посмотрел на меня, я посмотрел на него. И мы оба посмотрели на ножи.

— Ножами, — сказал я. — Тихо. Без выстрелов. Семён — с тележкой в тень, под стену, и замри. Если что — бросаешь тележку и уходишь.

Семён открыл рот, чтобы возразить, но я уже отвернулся. Тарасов достал нож из-за голенища и проверил лезвие большим пальцем.

Мы встали по обе стороны переулка. Я — справа, за выступом стены. Тарасов — слева, за штабелем сложенных у забора досок. Густая тень от нависающих крыш прятала нас от улицы. Если бы кто-то посветил фонарём прямо в переулок — другое дело. Но фонарей у них не было.

Голоса приближались. Один немец хохотнул — видимо, рассказывал что-то смешное. Второй что-то буркнул в ответ.

Вскоре первый вошёл в переулок. Я видел его силуэт: он шёл, засунув руки в карманы, и насвистывал. Второй держался на шаг позади — повыше, в расстёгнутом кителе и, судя по голосу, пьяный.

Первый поравнялся со мной. Я выждал долю секунды, пока он не прошёл мимо, спиной ко мне. Шагнул. Левой рукой закрыл рот, правой вогнал нож под лопатку, снизу вверх, под рёбра, в лёгкое. Чтобы не закричал. Немец дёрнулся, его руки метнулись к моим пальцам, с силой впились в запястье. Но я держал. Нож вошёл глубоко, и я провернул его, прежде чем вытащить. Ноги немца подломились, и я опустил его, придерживая за воротник, чтобы не упал с грохотом.

Тарасов действовал одновременно. Второй немец даже не успел обернуться. Миша вышел из-за досок, одной рукой обхватил его за горло, другой ударил ножом в бок — дважды, быстро. Немец захрипел, дёрнулся. Тарасов прижал его к себе и повалил на землю лицом вниз.

Через десять секунд оба лежали на мокром булыжнике переулка. Один не двигался. Второй ещё дёргался, но Тарасов навалился на него коленом и держал, пока не затих.

Я проверил обоих. Мертвы.

— Миша, обыщи.

У того, что повыше, на ремне висела кобура с «Вальтером». Тарасов снял её вместе с ремнём, забрал у обоих штык-ножи. Потом обшарил карманы и с улыбкой покрутил в руках сигареты, спички, складной нож. У второго нашлось то же самое, плюс шоколадка. Плюс бумажник, а в нём — марки. Немного, мелкими купюрами: на вечер у бабы хватило бы, а больше — вряд ли. И часы на руке у высокого — штамповка, но ходят.

— Тела, — я посмотрел на мёртвых немцев. — Прятать надо.

— Куда? — Тарасов вытер нож о штанину убитого.

Я оглядел переулок. Метрах в десяти от нас, у забора, стоял старый сарай — точнее, остатки сарая. Крыша провалилась, дверь сорвана с петель, внутри гниль и хлам. Но стены были целые, а за ними — густой бурьян.

— Туда, — показал я. — За сарай, в бурьян. Положим, накроем досками.

Тарасов кивнул. Мы взяли первого за руки, за ноги и потащили. Немец был тяжёлый, килограммов семьдесят пять, не меньше. Потом второго. Уложили рядом, накрыли обломками досок, найденных тут же. Сверху набросали сухой травы, мусора, щепок. Получилась вроде как куча строительного хлама, каких в этом переулке было прям дохрена…

Мы вернулись к тележке. Семён стоял у стены, бледный, вцепившись в ручку тележки так, что побелели пальцы.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — ответил я и сунул ремень с кобурой и штык-ножи под рогожу. — Поехали.

Он посмотрел на меня, на Тарасова, на рогожу. Ничего не сказал. Молча взялся за тележку и покатил дальше.

До кузницы Тихона добрались минут за десять. Переулок был глухой, тёмный, без фонарей. Забор — высокий, каменный, с колючкой поверху. Дверь сарая, выходившая в переулок, была заперта. Я достал ключ, который отдал мне Тихон, отпер, и мы закатили тележку внутрь. Дверь я сразу же запер изнутри, как он и велел.

Первым делом — оружие. Карабины, тол, шнур, трофеи — всё наверх, на чердак, под сено. Внизу оставили только мешки да котёл. Тихон сказал, что ему плевать, что мы тут храним. Но одно дело — знать, что у постояльцев что-то есть, и совсем другое — видеть своими глазами.

Минут через двадцать подтянулись остальные. Фрол пришёл первым, с тяжёлым мешком, который нёс, как младенца. Гена с Антосем — последними, уже почти к самому комендантскому часу. Антось появился в дверях, огляделся, увидел нас и присел на порог.

— Чисто? — спросил он.

— Чисто, — ответил я. — Все на месте.

— Я по дороге видел немцев, — сказал Антось. — Двое, на углу, у колонки. Стояли, курили. Мы с Геной переждали за углом.

— Это не те, — бросил Тарасов.

Антось посмотрел на него, потом на меня. Промолчал.

Скоро скрипнула дверь со двора, и в сарай вошёл Тихон —