— Сутки? — искренне удивился он.

— Да. Больше денег у нас пока нет. Сегодня, по крайней мере. — Я выложил на перевёрнутое ведро трофейные марки. — Вот всё, что есть.

Он посмотрел на марки, потом на меня, широко раскрыв глаза. По лицу было видно: он уже пожалел, что впустил нас.

«Уговаривать не будем, — подумал я. — Пошлёшь на х… — уйдём».

— Сутки? — ещё раз переспросил он.

— Сутки. До завтрашнего утра. И часы в придачу…

— Часы мне не нужны, — тут же перебил он. — Я сказал: живыми деньгами…

— Не в уплату. В залог. Завтра к утру постараемся рассчитаться.

Тихон потёр подбородок. Ребята к этому времени уже проснулись и с интересом следили за ним, ожидая ответа. Наконец он сгрёб марки с ведра. Миша молча протянул ему часы, и хозяин, повертев их, сунул в карман.

— До завтрашнего утра, — сказал он. — Не будет денег — попрошу вас уйти!

— Принято.

Он повернулся к двери, помедлил, кашлянул и резко обернулся.

— И ещё, — сказал он. — Напомню, раз уж к слову пришлось. Если у вас тут кто-то будет… кто-то лишний…

— Типа… — открыл было рот Тарасов, но увидел моё лицо и замолк.

— … если вы ещё кого-то приведёте — пускай живёт в кустах на улице, подальше от моего дома. Договаривались на шестерых. Чтобы лишних в моём дворе не было!

— А если придёт человек с информацией? — спросил я. — Его тоже не впускать?

— Где с ним разговаривать будешь — твоё дело, парень. Только не у моей калитки.

Он ушёл. Дверь за ним закрылась, и я повернулся к своим. Гена и Фрол явно были недовольны разговором.

— Если не выгорит, — сказал Гена, — запас убираем обратно в промоину. А сами — в сарай у карьера. Он ещё цел, да и дранкой накрыт. Там и переночуем!

Фрол показал на поклажу, составленную у двери. Мешки были сырые: за ночь влага пробила штукатурку у косяка, и вода стекла по стене на вещи.

— Тут, под крышей, и то мокнет, — сказал Фрол. — А в сарае у карьера крыша течёт, пол грязный. Да и про него Платон с Игнатом знают. Одну ночь — ладно. Две — уже нельзя. Ты уж сам решай, командир.

— Я решил, — ответил я. — Имущество остаётся здесь, под крышей. На поиски идём налегке. Если к завтрашнему утру найдём деньги на следующий срок — остаёмся. Нет — тогда карьер.

Гена кивнул. Фрол промолчал, но котёл отодвинул от сырой стены подальше.

Распоряжения я начал раздавать не сразу. Мне потребовался час, чтобы привести мысли в порядок. Думал я всё о том же — о деньгах и долге перед Тихоном. Откуда они возьмутся к завтрашнему утру, я понятия не имел. По сути, выторговал сутки на честном слове.

— Антось, иди к Дуднику, — сказал я наконец. — Возвращаешь тележку. Мы с Мишей пройдём следом, но другой дорогой: посмотрим, что в городе творится. Семён, — я повернулся к товарищу, — ты ищешь Платона. Ну а Гена и Фрол — на базе. Следите за имуществом и за двором.

Мы с Мишей прошли два переулка, свернули на улицу, где стояла колонка, и тут я услышал немецкую речь. Причём никто там не кричал, не командовал. Немец о чём-то спрашивал, а местный отвечал. Я замедлил шаг. Миша тоже.

На углу, у колонки, стоял молодой немецкий унтер в пилотке, с тетрадью в руках. За плечом у него висел карабин, но держался немец спокойно, без угрозы.

Перед ним стоял пожилой мужчина, который совсем не понимал, чего от него хотят. Но и испуганным не выглядел.

Немец говорил медленно, повторяя слова. Мужчина отвечал по-русски, и унтер качал головой: не понимал. Потом достал из кармана карточку, похожую на почтовую фотографию, и показал мужчине. Тот посмотрел и покачал головой. Немец убрал фотографию, записал что-то в тетрадь и махнул рукой: иди.

Мужик ушёл с ведром. Немец остался у колонки. К нему подошла женщина с ребёнком, и он снова заговорил. Я разобрал слова: «двое солдат», «вечер», «колонка». Он спрашивал о двоих солдатах, которые были здесь вчера вечером.

Я взял Мишу за рукав и потянул обратно за угол. Мы свернули в другой проулок.

— Что? — спросил Миша.

— Немец местных опрашивает, — ответил я. — Про двух солдат! Про вчерашний вечер!

Миша открыл рот, чтобы что-то сказать, и закрыл. Он понял.

Искали тех двоих, которых мы убили в переулке, когда перебирались к Тихону. И самое херовое — искали по их последнему маршруту.

— Идём к Дуднику, — сказал я. — Антось уже должен быть там.

Днём соваться к Дуднику не стоило — он сам об этом просил. Поэтому в мастерскую я заходить не собирался. Мы с Мишей подошли со стороны двора. В мастерской незнакомый пожилой мужик в очках что-то объяснял Карлу, тыча пальцем в чертёж. Карл слушал, кивал, что-то записывал.

Я постучал в наружную дверь — ту, что вела в хозяйственный сарайчик. Открыл Карл. Увидел меня, отступил.

— Дудник внутри? — спросил я.

— У верстака, — ответил Карл.

— Позови.

Карл ушёл. Через минуту появился Дудник. Он вытер руки о фартук и вышел в сарайчик.

— Тележку вернул, — сказал Антось, стоявший у двери. — Целая.

Дудник осмотрел тележку: колёса покрутил, ручку проверил.

— Целая, — подтвердил он. — Спасибо.

— Олег Петрович, — сказал я. — Котельная свободна. Мы забрали свои вещи. Комната пустая.

Он кивнул.

— Спасибо тебе. За всё.

— Спасибо за всё, — послышался голос Антося.

Причём интонация была какая-то странная, будто он меня передразнил. Я аж обернулся, но ничего такого не увидел.

Дудник посмотрел на меня, потом на Антося, потом на Мишу. По лицу было видно: он хотел что-то сказать, но промолчал. Просто кивнул и вернулся в мастерскую.

На полпути к новой базе со мной поравнялся Тарасов. Перекинулся парой фраз и вполголоса дал понять: с Антосем творится какая-то дичь. Он тоже услышал, как Антось меня передразнил. И видел, с какой злобой тот на меня смотрел. Мишу это напрягало.

Так что, когда мы вошли в пустой переулок, я остановился и повернулся к Антосю.

— Антось.

Он поднял голову.

— Что?

— Что с тобой происходит?

— Я у ворот стоял, — сказал Антось.

Я нихрена не понял.

— В смысле? Где?

— У складских. Когда вы с Мишей и Геной часовых снимали. Помнишь?

Я вспомнил, как он стоял тогда, прижавшись спиной к забору, и тяжело дышал. Потом открыл створку и впустил наших. Но к чему он это сейчас?

— Ну?

— Я видел, как они упали, — сказал он.