Если меня возьмут, её заберут через меня. Мне не нужны деньги себе. Мне нужно, чтобы мать была в безопасности.

— Мать? — я посмотрел на Платона.

— Слегла она, — подтвердил Шестаков. — Совсем плоха.

— Николай, послушай меня внимательно, — я наклонился к нему. — Наша цель — немецкие деньги. Те, что лежат в кассе или едут в сумке. Деньги, которые уже выданы рабочим, мы не тронем. Мы не грабим своих. Мы заберём у оккупантов.

Зорин посмотрел на меня с недоверием, но я видел, что ему хочется верить.

— Новое поступление, — заговорил он тише, оглядываясь на дверь. — Оно ещё лежит в служебной сумке немецкого сопровождающего.

— В сумке? — переспросил я. — Не в сейфе?

— Нет. Сопровождающий её ещё не сдал. Эти выплаты связаны с ремонтной летучкой Вебера.

— Вебер…

— А ещё, — продолжил Зорин, — я кое-что слышал… Немцы ищут специалистов! У них есть какой-то список…

— Что за список?

— Список рабочих, которых привлекают для летучки. Механиков, слесарей, путейцев. Они будут работать на линии.

— И для этого им платят?

— Да, — Зорин кивнул. — Им дают аванс, чтобы удержать.

— Удержать? — я не сразу понял смысл слова. — Платят, чтобы они согласились поехать?

Зорин поднял на меня глаза, полные тоски.

— Заплатят, чтобы не разбежались, — произнёс он. — А потом запрут…

— Стас, на два слова, — послышался голос Миши, и он положил мне руку на плечо. — Прям очень надо.

Я коротко кивнул, попросил дать нам минутку и вышел за дверь вместе с Мишей. На нём лица не было. Злился, и это было видно.

— Стас, думай что хочешь, но… Климов пришёл сюда по приказу Платона. Я видел, как они шушукались перед тем, как мы пошли. Я уверен: этот ублюдок не тот, кем пытается казаться.

— Я тоже вижу, что всё больно гладко, — кивнул я. — И ни Платону, ни его головорезу я не верю. И знаешь, что мне кажется?

— Ну? — буркнул Миша.

— Платон с немцем уже говорил. До нас, без свидетелей. А при мне прикидывается, будто по-немецки ни бум-бум. Хотя на дворе Лютце мы оба слышали, как он с этим самым немцем спорил.

— Тогда зачем этот Зорин?

— Платон хочет что-то провернуть моими руками, а не своими… Поэтому пока поиграем. Сделаем вид, что верим ему.

Тарасову идея не понравилась, но спорить он не стал.

Потом мы вернулись, и я задал новый вопрос:

— Где сопровождающий с сумкой?

— На хозяйственном дворе. Ждёт, пока подготовят списки к отправке.

— Охрана?

— Часовой у ворот, двое в караулке. Сопровождающий — унтер, с ним солдат, но тот больше при машине.

— Когда сдаст сумку?

— Как подпишут списки. Завтра к полудню, не раньше.

— Сколько у него денег?

— Я не считал сам, но в сумке два пакета. Марки и рубли. На выдачу аванса тридцати рабочим.

— Тридцать человек… — Семён, стоявший у стены, присвистнул.

— Николай, — я снова обратился к Зорину. — Ты говоришь правду?

— Клянусь, — он задрожал. — Я бы не стал врать.

— Если мы заберём эту сумку, ты пострадаешь?

Зорин помолчал.

— Могу, — честно сказал он. — Но сумку я в руках не держал и в книгу её ещё не принял. Пока она у сопровождающего, отвечает он и караул. Меня, может, и потаскают на допрос… Только я для них просто счётчик.

— Хорошо. А мать?

— Я хочу увезти её. Подальше отсюда.

— Этим займёмся после, — ответил я. — Платон, поможешь ему?

— Да, — кивнул Шестаков. — У меня есть знакомая.

Я поднялся. Зорин смотрел на меня с какой-то жалкой, просительной надеждой.

— Стас, — окликнул меня Платон, когда мы вышли в коридор. — Лютце подтвердил, что касса была на хозяйственном дворе. Зорин говорит, сумка у сопровождающего там же. Сходится.

— Сходится, — кивнул я. — Значит, завтра с утра идём на хозяйственный двор.

— Как ты хочешь это сделать? — спросил Тарасов, когда мы вышли под дождь.

— Как всегда, — усмехнулся я. — Без шума. Зайдём, заберём сумку, уйдём. Если повезёт — без выстрелов. Если нет… будем убивать.

— А Климов? — Миша кивнул в сторону двора, где нервно расхаживал Серёга.

— Климов будет на стрёме. В дело его не беру.

— Он обидится, — подал голос Платон.

— Пусть обижается. Он не мой боец, и веры ему нет.

У двора жестянщика мы разошлись: Платон с Климовым вернулись к пленному, а мы вчетвером пошли своей дорогой.

К Тихону мы вернулись перед самым комендантским часом. Хозяин ждал во дворе — похоже, считал часы не хуже Дудника. Я выпросил у него отсрочку до завтрашнего полудня. Тихон долго сопел, шевелил своими бровищами, потом буркнул:

— До полудня, парень. И это последний раз.

Следующим утром мы встретились с Шестаковым у разрушенного дома, и дальше шагали по улице вдвоём, как ни в чём не бывало. Дело было даже не в том, что я подозревал его в какой-то непонятной херне. А в том, что я был одет в немецкий китель, а он — в обычную рабочую одежду. Шли мы на хозяйственный двор.

Китель был тот самый, в котором я ходил на инженерный склад. Немец у будки видел меня в нём и наверняка описал кому надо. Но старый, обер-ефрейторский, был с отпоротыми знаками, другого у нас не было, а без формы на хозяйственный двор не войти. Фамилию я взял новую: «Краус» уже прозвучал у ворот взорванного склада, и повторять его было бы глупо.

Платона я брать с собой не хотел: его фамилию уже выкликали на проверках. Но он упёрся — мол, на хозяйственном его в лицо никто не знает, а дороги и район он знает лучше меня. Это мне тоже не понравилось.

План был такой: я отвожу сопровождающего с бумагой к конторе, Платон поднимает шум у склада и в суматохе забирает сумку. Тарасов, Семён и Антось ждут снаружи и страхуют отход — на случай, если что-то пойдёт не так. Климова Платон поставил на дальнем углу проулка — смотреть за улицей. Ближе к воротам я его не подпустил. Всё должно выглядеть так, будто обокрали свои же. Убивать мы никого не собирались.

Пускай в стане врага начнётся смута.

— Стас, — вполголоса окликнул Платон. Он шёл чуть позади, стараясь не попадаться на глаза редким прохожим. — А если Вебер там?

— Вебер — чиновник. Он не будет стоять у ворот.

— Я о другом. Если мы заберём деньги, а Вебер поднимет шум.

— Он поднимет шум, когда обнаружит пропажу. А мы к тому времени будем уже за