Я молчал и думал. Что-то мне всё это перестало нравиться.

Не, ну реально: мы только заговорили о «птичке», я ещё и просьбу Платону не передал — а она уже нашлась. Сама.

— Этот немец… он кто? Откуда?

— Кто такой — Платон не сказал, — пожав плечами, ответил Семён. — Сказал: придёшь — сам всё увидишь! Ну и… он прям был уверен, что тебя его пленник заинтересует.

— Не нравится мне это, — послышался голос Тарасова. — Стас, этот Платон…

— Знаю, — оборвал я его. — Но… надо идти. Выбора у нас не особо много!

— Стас! — вскрикнул Миша. — Платон…

— Ты помнишь, чем закончился разговор с Антосем? — снова оборвал я его. — Или напомнить?

Ответом была тишина.

Вскоре мы вышли: я, Семён и Антось. Миша остался за старшего с Геной и Фролом — сарай без присмотра оставлять было нельзя. Антося я взял с собой нарочно: после нашего разговора лучше было держать его на глазах. Я не взял ничего, кроме пистолета. Антось шёл рядом, и я видел, что он держит руку у кармана, где лежал «Вальтер», который дал ему Миша…

Глава 21

Мы шли к насыпи. Семён шагал впереди, я — следом, Антось держался чуть позади.

По дороге Семён рассказал то, чего в сарае не договорил: Платон у насыпи не один. При нём двое с карабинами — Ванька Прохоров и Серёга Климов. Обоих я знал по именам: Платон называл их своими, железнодорожными, ещё когда мы готовили налёт на двор. А вот чего я не знал: по словам обходчика, немцы прозвали Климова Вендиго — за то, что он в одиночку разделался с целым патрулём. Так что обычным работягой он точно не был.

У разрушенного дома, где тропа сворачивала к насыпи, нас догнал Тарасов. Запыхавшийся, злой, с автоматом под курткой.

— Я тебе где велел быть? — спросил я.

— Гена с Фролом и без меня управятся, — ответил он, переводя дух. — А ты с одним пистолетом к Платону идёшь. Не нравится он мне. Хочешь — гони обратно. Только я всё равно следом пойду.

Гнать его назад было некогда. Да и, если честно, не очень хотелось. Но разговор об этом у нас ещё будет.

— Замыкаешь, — бросил я.

Местом встречи был сарай у насыпи — не наш, у карьера, а другой: старый, кривой, с провалившимся углом крыши. У входа переминался Прохоров — небритый, в куртке без одного кармана. Он курил, пряча огонёк в ладони. Увидев нас, бросил папиросу в грязь и отступил в сторону.

— Внутри, — коротко сказал он. — Климов с ним. Платон тоже там.

Я кивнул, велел Антосю остаться у двери и смотреть по сторонам, а сам толкнул скрипучую дверь.

Внутри было темно: окно забито досками, свет сочился сквозь щели узкими полосками, и толку от него было немного. Когда глаза привыкли, я различил у дальней стены силуэт. На куче гнилой соломы сидел человек.

Сначала я его не узнал. И дело было не в темноте, а в одежде. Ну… что там? Типичная мешковатая гражданка — немцем и не пахло. Но когда я сделал пару шагов вперёд и он поднял голову, я понял, кто был пленником.

«Обер-лейтенант Лютце… чёрт возьми, это тот самый Лютце!»

Начальник того самого ремонтного двора. Тот, кому Платон морочил голову своей приёмкой, пока мы готовились к броску.

За спиной тихо выругался Семён: он тоже узнал своего бывшего начальника.

Я машинально положил руку на рукоять пистолета. Немец же просто смотрел на меня. В его лице мелькнуло узнавание: сначала он прищурился, а затем заметно округлил глаза. Охренел, не иначе!

— Вот, — Платон стоял у стены, скрестив руки на груди. — Говорил, что тебе это будет интересно.

— Очень, — ответил я, не сводя глаз с Лютце.

Рядом с Шестаковым стоял, как я понял, тот самый Вендиго — Климов. Он меня заинтересовал чуть больше немца. Я повернулся к нему, осмотрел…

Он был молод, как и я. Но самое важное — по его лицу было видно: он хотел пустить немцу кровь.

Я сделал шаг к пленному.

— Значит, Карл Лютце, — произнёс я по-немецки. — Бывший обер-лейтенант.

Немец молчал и тупо пялился на меня. Видно, никак не мог взять в толк, откуда у работяги с его двора такой немецкий. А когда Миша шагнул к пленному, немец вдруг заговорил. Как будто почувствовал, что не только «местный» хочет оторвать ему башку.

Голос у него был хриплый, но говорил он надменно, как истинный офицер.

— Значит, командир — это ты, — сказал Лютце. — Хорошо. Я требую выход на запад. За сведения.

— Требовать будешь в Берлине, — усмехнулся я. — А здесь ты никто, намотай себе это на ус.

— Если я тебе не нужен, — Лютце чуть наклонил голову, — убей меня. Но я думаю, тебе нужна информация, которая у меня есть. А мне нужна жизнь.

Я посмотрел на Шестакова. Платон кивнул.

— Воды ему ещё дайте, — бросил Платон. — И чтобы у двери был караул. Увидите патруль — сразу говорите.

— Да ты чего… — вскрикнул Климов. — Да он же…

— Успокойся, — отрезал Шестаков. — Убери ствол и встань у входа. Если он дёрнется — прострелишь ему ноги.

Климов с явным неудовольствием подчинился, демонстративно передёрнув затвор карабина.

Я присел на перевёрнутое ведро напротив Лютце.

— Рассказывай давай, как ты вообще сюда попал, Карл.

Лютце потёр лицо ладонями, и тут я подметил кое-что… он дрожал. Он боялся меня.

Хотя меня ли⁈

— Подполковник Бруннер, — начал он. — Этот жирный ублюдок сделал меня виноватым!

— И я так понимаю, тебе дали по голове⁈

— Нет, — немец не понял, о чём я. — Меня отстранили от дел и велели сдать оружие!

— Ты понимаешь, что он говорит? — подал голос Платон.

Я обернулся. Спрашивал он так, будто сам по-немецки ни слова не знал. А ведь на дворе Лютце, когда мы вытаскивали задержанных, Платон на чистом немецком спорил с этим самым обер-лейтенантом про приёмку узла. Я это слышал своими ушами.

Я коротко кивнул и продолжил слушать.

— … я понимал, что утром за мной придут.

— Кто?

— Комендатура. Чтобы сдать под трибунал. Ну а там в лучшем случае — на передовую. На Москву, например… Так что я сбежал.

— То есть свои теперь…

— Свои теперь опаснее русского командира, — глухо ответил Лютце. — Если меня найдут свои, я труп.

Я слушал его и думал. Внутренний конфликт. Это была полезная штука. Человек, загнанный в угол собственным командованием, был лучшим источником, чем тот, кто просто ненавидел врага.

И самое