главное — он просто хотел выжить, и это делало его предсказуемым. Но ненадёжным. Слушать его стоило, а верить… тут уж точно нет.

— Платон, — я обернулся к Шестакову. — Ты привёл его сюда. Чего ты от меня хочешь?

Платон отделился от стены и подошёл ближе.

— Стас, — заговорил он. — Лютце знает систему. Он знает, как устроено снабжение, где что лежит. Мы можем ударить по комендатуре. Прямо сейчас! Зайти со стороны двора, взять Вебера за жабры…

— Нет, — жёстко оборвал я его. — И что ещё за Вебер?

— Капитан, тыловое снабжение на нём, — отмахнулся Платон. — Да какая разница⁈ Мы упускаем шанс!

— Слишком это резко и быстро, — парировал я. — Ты мне лучше вот что скажи… есть ли у немцев в Минске касса? Или какое-нибудь снабжение, но не боевое? Еда там, ценности… Они ведь явно уже прошлись по городу, как Мамай.

Платон немного подумал и кивнул:

— Николай Зорин есть, бывший конторский работник. Сейчас у немцев при хозяйственной кассе считает. Но зачем тебе это?

Ну не говорить же ему, что нам нечем платить за кров. Так что я сказал проще:

— Начинать надо с малого. Пускай их группы чешут окрестности, а мы тем временем ударим по базе.

Платон кивнул, и вдруг Лютце поднял голову.

— Зорин? — переспросил он по-немецки. — Вы сказали «Зорин»?

Платон нахмурился, открыл было рот, чтобы ответить, — и тут же осёкся. А Лютце, задав вопрос, посмотрел не на меня, а на него. Быстро, будто сверялся. Платон едва заметно качнул головой.

«Вот оно что… Вы, голубчики, уже успели поговорить. Без меня».

Платон отвёл глаза, будто ничего и не было. Я сделал вид, что ничего не заметил.

— Да, — я повернулся обратно к Лютце. — Мы говорили о нём. Ты его знаешь?

— Сутулый, в очках?

— Понятия не имею.

— Если вы о нём говорили, то я его знаю. Он числится при хозяйственном дворе. Считает хорошо. Но в комендатуре его не очень любят: наглый стал, для чужака.

— Вот как, — протянул я. — Значит, ты знаешь, где лежат деньги.

— Я знаю, где хозяйственный денежный пункт был раньше, — ответил немец. — Но какой там сегодня караул и сколько денег — не знаю. Меня отстранили, я не в курсе текущих дел.

— А Вебер?

— Капитан Вебер отвечает за тыловое снабжение. Если есть крупные поступления, они идут через его ведомство.

Я задумался… Всё по итогу складывалось… слишком просто. Вот нам дали врага, который видел нас в лицо, вот они оба знают о снабженце, когда он нам нужен, и вот есть место, которое можно разнести.

— Платон, — я повернулся к Шестакову. — Где живёт Зорин?

— У жестянщика на дворе, — ответил Платон. — Это недалеко.

— Семён, Миша, — я махнул рукой. — Идём.

Лютце смотрел на меня с каким-то обречённым спокойствием.

— Ты не отпустишь меня? — спросил он.

— Я подумаю, — ответил я. — Если сведения Зорина совпадут с твоими, я, может быть, тебе поверю. А пока сиди.

Мы вышли из сарая. Антось ждал у двери — я кивнул ему, и он пошёл с нами.

Двор жестянщика находился в двух кварталах от сарая, где держали пленника. Во дворе стоял небольшой домишко, явно «покоцанный» немцами. Крыша местами была разбита, окна на первом этаже заклеены картонкой, по стенам — следы от пуль. А где-то даже старая-старая кровь. Видимо, здесь был либо расстрел, либо бой.

Мы обошли здание и упёрлись ещё в одну дверь. Платон трижды постучал и изобразил свист какой-то птицы. Какой? Да чёрт его знает. Я хоть и бывший ОБЖшник, но всего знать не мог.

Открыли нам после повторного стука. В щели дверного проёма показалось лицо, но разглядеть его я так и не смог.

— Стас, — Тарасов положил мне руку на плечо. — Есть момент…

— Потом, — отрезал я, и тут же заговорил Шестаков:

— Это я. Со своими.

Дверь открылась шире. Антося я оставил у входа — смотреть за улицей. Мы вошли в тёмный коридор, заваленный коробками и непонятным мусором. В конце, в крошечной комнатке без окон, горела керосиновая лампа.

Человек, открывший нам, провёл нас туда и сел за стол. Только теперь я смог его рассмотреть. На вид ему было лет сорок пять, не больше. Худой, сутулый, в очках с треснувшим стеклом. Поношенная, но чистая рубашка, жилетка. Руки лежали на столе, пальцы нервно комкали тряпку.

Это и был Николай Зорин, как я понял. Значит, Лютце не обманул.

И тут я увидел Климова. Чёрт бы побрал этого Климова! Он увязался за нами и даже обогнал — видно, ушёл раньше нас короткой дорогой. И слово Платона для него, выходит, ничего не значило.

Это меня очень сильно напрягло…

В общем, этот Вендиго стоял в углу, демонстративно положив руку на карабин, и смотрел на Зорина так, словно тот уже покойник.

Зорин бросил на Климова затравленный взгляд и тут же опустил глаза.

— Он не будет говорить, — Платон с досадой посмотрел на Климова. — Стас, он боится.

— Я бы тоже боялся, — хмыкнул Тарасов.

Я посмотрел на Климова.

— Какого чёрта он тут делает⁈

— Да какая разница⁈ — возмутился тот.

— Выйди отсюда, — велел Платон. — Как ты вообще…

Дальше была словесная перепалка, после которой Климов вышел, хлопнув дверью. Тарасов встал у порога, и в комнатушке стало тише.

Я присел на край стола, чтобы оказаться на одном уровне с Зориным.

— Николай, — начал я спокойно. — Меня зовут Стас. Я не собираюсь делать тебе плохо. Нам нужна информация. Только та, которую ты знаешь сам.

Зорин поднял на меня глаза. Он был из тех, кого война заставила работать на врага не от жадности, а от безысходности. Бывший конторский работник, умевший считать и, видимо, говорить по-немецки, он оказался нужным человеком в нужном месте. Оккупанты взяли его помощником в хозяйственную кассу.

— Что вы хотите знать? — голос его дрожал.

— Ты видишь поступления и сопровождающих на своём участке?

— Да. Я считаю приход и расход по хозяйственному отделу.

— Ты знаешь, где сейчас деньги?

Зорин замялся. Он явно боялся, что, если расскажет слишком много, его прирежут свои же, а если мало — прирежем мы.

— Я знаю только свой участок, — торопливо заговорил он. — Про комендатуру целиком ничего не обещаю. Я туда не вхожу, я только принимаю бумаги у сопровождающего.

— А чего ты хочешь сам? — спросил я.

Зорин опустил голову.

— У меня мать, — произнёс он, и голос его сорвался. — Она очень больна. Я работаю на них, чтобы её не тронули.