двухэтажное кирпичное здание с заколоченными окнами на первом этаже и выбитыми на втором. Крыша… да, пожалуй, как и везде, просела… водосточная труба оторвалась от стены и висела, цепляясь за карниз. У входа стояла скамейка, на которой сидела пожилая женщина с перевязанной рукой.

— Ну чего? — Семён стоял за моей спиной. — Солдата снимаем?

— Нет, — покачал я головой. — Если снимем, то все «звёзды» сойдутся на Коле.

— Какие звёзды? — уточнил Коля, но отвечать я, уже, не стал.

— Потом куда? — Семён встал к калитке. — Выведем маму Коли, и нас встретит Антося. Он должен был осмотреть новый дом.

Я прошёл через калитку с заднего двора, оставив на месте Колю и Семёна. Им было сказано, как только понадобится помощь — дам знать. Проход был узкий, мокрый, пахло кислой капустой и застоялой водой. Крапива жалила через брюки. Я выбрался на Восточную, осмотрелся, вокруг было пусто… затем, обнаружил женщину с перевязанной рукой, которая стояла у входа и солдата на углу. Но тот стоял спиной ко мне и курил.

Так что, я без проблем пробрался в лазарет. И как же тут… было темно! В общем, в потёмках, чуть не влетел в скамейку, затем в стол с кружками… сорвал со стен какие-то бумаги, двигаясь на ощупь, и, наконец, увидел свет в боковой палате.

Через пару минут я нашёл Зорину маму в дальней комнате. Она лежала на деревянном топчане, накрывшись серым одеялом. Когда я подошёл, она открыла глаза… прищурилась, и, как мне показалось — испугалась меня.

— Кто вы? — голос был тихий, с хрипотцой.

— Стас я… меня ваш сын прислал, Николай.

— Коля? Где Коля?

— Коля занят. Он просил забрать вас. Перевезти в безопасное место.

Она смотрела на меня долго. Потом спросила:

— Куда?

— В дом, где будет тепло и тихо. Где за вами будет уход.

— Я никуда не поеду, — она попыталась приподняться на локте, но рука не удержала, и она опустилась обратно. — Я не знаю вас! Уходите! Если вас увидят…

«Да что ж такое-то…»

— Вам нельзя больше здесь оставаться, — прошипел я. — Скоро, за вами придёт враг… Коля не хочет, чтобы с вами что-то случилось!

— Враг? — она закрывала глаза, открывала. Дышала тяжело. — Коленька… что же он натворил⁈

— Он сам вам и расскажет, — протянул я. — Мы перевезём вас в дом на окраину, где вы будете в безопасности.

Она думала не так долго, как я ожидал. И вскоре, выдала вопрос, который беспокоил её больше, чем собственная безопасность:

— А сынок… а Коленька, он там будет⁈

— Да. Он обещал остаться при вас.

Она замолчала, закрыла глаза… ну и я просто ждал. Что мне ещё-то оставалось?

И ждать пришлось пару минут. Когда моё терпение начинало лопаться, а времени у нас, реально не было, она вдруг попросила:

— Платок подайте. Вон, на гвозде висит.

Я снял платок с гвоздя, протянул. Она села на кровати, взяла его, прижала к груди и уже после, улыбнулась:

— Хорошо, — сказала она. — Я поеду.

Но стоило ей попытаться встать, как она тут же рухнула обратно на свою постель…

«Твою же мать…»

Я нагнулся, попросил её замереть и прислушался к её дыханию. В груди были хрипы… пульс — шатался… она реально была тяжелобольная!

— Можете стоять?

— Нет, — она покачала головой. — Ноги не держат… ты сам видел!

Я вышел в коридор, нашёл две жерди и мешковину. Соорудил носилки — примитивные, но крепкие. Потом позвал Зорина с Семёном Корецким и вернулся в комнату.

— Николай будет у головы. Я — сбоку. Корецкий — у ног.

— Корецкий — это кто?

— Наш человек.

Она не спрашивала больше. Я подложил мешковину под неё, и мы втроём переложили её на носилки. Она была лёгкая — слишком лёгкая для взрослого человека… так что… это о многом говорило.

Зорин с Корецким вынесли носилки в коридор, я придерживал их сбоку. Я быстренько расставил ребят и дал наставление:

— Идём спокойно и медленно, — сказал я. — Никуда не торопимся. Если кто-то выйдет нам навстречу, останавливаемся, опускаем, стоим и ждём.

— А что говорить будем?

— Я сам всё решу, не переживай, — тут же ответил я. — Ну-с, пошли!

Вышли через задний двор и почти сразу же, оказались в проходе между заборами, который был таким узким… что носилки еле проходили: Зорин и Корецкий несли их боком, прижимая к стенам. Я шёл впереди, проверял дорогу.

На середине прохода мама Зорина закашлялась…

— Стойте, — скомандовал я.

Опустили носилки, я присел и начал слушать её. В общем, по непонятной мне причине, у неё сбивалось дыхание. Сначала, был короткий вдох, после длинный свистящий выдох, и пауза! Сука… прям долгая!

«Дашу бы сюда…»

Я приподнял ей голову, подложил скомканный платок под затылок. Повернул слегка набок.

— Так, ей нельзя трястись, — сказал я Зорину. — Идём медленнее… несите аккуратнее! Дальше нас Антося встретит, поменяется если что!

Подняли. Пошли дальше. Зорин шагал мелко, почти на цыпочках. Корецкий — шире, но старался. Я придерживал носилки за край, сглаживая толчки.

Дыхание выровнялось. Хрипы стали тише — не ушли, но перестали давить. Я шёл и считал секунды между вдохами. Ровно. Пока ровно.

Время таяло и тут, вернулся Антось со стороны калитки.

— У поворота — проверяющие, — сказал он тихо. — Спрашивают о Зорине…

— Обо мне⁈ — тут же воскликнул Коля. — Что они…

Я бы ему за его «вскрик», дал бы подзатыльника… но не стал. Показал кулак, чтобы не кричал, и повернулся к Антосю.

— Что они хотят?

— Сам понимаешь, что… но пока они просто опрашивают людей вокруг. Стоят на месте, тормозят каждого встречного…

— Пока стоят. Обойдём их.

Хозяйкой места, куда мы определили мать Зорина, была Анна Фёдоровна. Она была бывшей швеёй, и немца — ненавидела похлеще некоторых. Причиной тому были три её сына, которые погибли в самом начале войны.

Она встретила нас на пороге, осмотрела носилки, маму Коли, ну и нас. Прищурилась…

— Крышу дам, как и обещала, — сказала она. — На срок, который оговорила с Шестаковым. Но сидеть при больной не смогу! Работа у меня. Кто при ней останется?

— Я, — ответил Зорин.

— Ты? — она посмотрела на него. — Знаешь, что делать?

— Знаю, — ответил он тихо.

Анна Фёдоровна помолчала. Потом кивнула.

— Комната — вторая дверь направо.

Мы с Корецким занесли зоринскую мать в комнату. Уложили на кровать, я накрыл её одеялом. Зорин сел рядом на стул и взял мать за руку. Она не шевелилась. Дышала — ровно, тихо.

Я оставил на столе деньги и продукты: хлеб, сало, картошку, которую