вышел другой человек — повыше, пошире в плечах, с автоматом на шее. Он не прятался. Шёл прямо к нам, и я уже хотел окликнуть, когда Антось тронул меня за локоть.

— Это лещёвский, — шепнул он. — Я его помню. Из тех, что у моста были.

Человек остановился в десяти шагах.

— Назовите имя, — потребовал он.

— Ковальчик Стас, — ответил я. — И твой Лещёв знал, что я вернусь.

Человек посмотрел на меня, потом на Тарасова, на Сидорова, на Антося, на Фрола.

— Идёмте, — сказал он наконец. — Вас ждут.

Он повернулся и пошёл по тропе, не оглядываясь. Мы шли следом. Через четверть часа тропа вышла в густой ельник, и я увидел навес. Причём он был новым, побольше прежнего. А вот под навесом и вокруг него были люди. Мои люди!

Зыков вышел из-за навеса первым. Он увидел меня и остановился.

— Дошёл, — сказал он со своего места.

— Дошёл, — подтвердил я.

Он пересчитал пришедших взглядом, затем кивнул и присел на корточки. Палец ткнул в землю.

— Вот здесь — лазарет, — он чертил схему прямо на вытоптанной земле. — Дальше — укрытие мирных. Там Ганна с детьми. Вот тут — пленные. Кноль, Краузе, Келлер. Отдельно, под навесом. Конвой — двое, смена каждые три часа.

— Краузе? — я нахмурился. — Они ещё живы?

— Живы. Краузе хромает, но ходит. Келлер притих, не дёргается. Кноль — тот вообще как мышь: сидит в углу и не отсвечивает.

Я присел рядом с ним, разглядывая схему, вычерченную на земле. Палец Зыкова скользнул дальше.

— А вот тут — новые. Семья. Мать и двое детей. Мать — Ольга, её подобрали у дороги. Ранена в плечо. Пыталась уйти от проверки, немецкие солдаты стреляли по бегущим. Дети — мальчик и девочка. Живут у лазарета, рядом с матерью.

— Откуда?

— Не знаю. Ганна привела. Сказала — свои. Ольга молчит, дети тоже.

— Сколько всего людей? — спросил я.

— Двадцать три. Четверо раненых, двое из них — тяжёлые.

— Носилки?

— Две пары. Одни — для Алёхи, другие — для Гриня, но тот уже ходит сам, так что вторые свободны.

— Носильщики?

— Шесть человек, которые могут нести. Смена каждые двадцать минут.

— Запасы?

— На три дня. Если делить — на четыре. Муки после смерти мельника больше не было, пришлось уходить.

— Медикаменты?

— То, что добыли в городе. Бинты, стрептоцид, тампоны. Морфий — три ампулы. На крайний случай.

Я прикидывал вслух, и Зыков слушал, добавляя, поправляя. Сколько людей нужно вывести, сколько носилок и носильщиков, на сколько дней хватит запасов. Расходы считались быстро — я давно привык к этой арифметике. Двадцать три человека, из них четверо раненых, из них двое тяжёлых. Носилок — две пары, носильщиков — шесть, смена каждые двадцать минут. Темп — три версты в час, если без остановок. Если с остановками — две. Расстояние до новой точки — я не знал, потому что не знал, куда идти. Но Зыков уже думал об этом.

— Есть место, — сказал он. — Два часа ходу на север. Сухая грива, ольшаник, ручей. Я проверял — неделю назад.

— Почему не ушли?

— Ждал тебя.

После я просто выпрямился. Первым делом хотел увидеть… Дашу, но тут из-за навеса вышел человек, которого я не сразу узнал. Он шёл, опираясь на другого мужика. Голова ещё была в бинтах, правая рука обхватила плечо поддерживающего.

— Алёха?

Тот поднял голову и узнал меня. Я видел это по тому, как его глаза сфокусировались на моём лице и как губы шевельнулись.

— Командир, — прохрипел он. — А я уж думал… не увидимся.

— Увидимся, — я шагнул к нему, взял за плечо. — Тебе уже можно ходить? Больше месяца прошло…

— Можно, — кивнул он. — Рана на башке загноилась, заражение крови пошло, так, считай, вытащили с того света!

Слава, стоявший рядом и поддерживавший его, покачал головой.

— Он второй день на ногах. Я бы ещё неделю держал его на нарах, но разве его удержишь?

— Хорошо, что встал, — я сжал Алёхино плечо. — Рад видеть вас живыми, ребят.

Алёха кивнул и, опираясь на Славу, вернулся под навес. Я смотрел им вслед и думал: ещё один, который выжил. Ещё один, которого удалось дотащить.

Потом я обернулся, и тут со стороны лазарета появился Петька. Он бежал, прижимая к груди что-то рыжее…

«Чёрт возьми…»

Кот, который прошёл с нами через всё болото, через всё, остался. Петька подскочил ко мне, запыхавшись, и кот недовольно замяукал, тыкаясь мордой ему в подбородок.

— Командир! — выпалил Петька. — Мы вас ждали! Все ждали!

— Вижу, — я потрепал его по голове. — Хорошо держался?

— Ага! И Мурзик тоже!

И в этот момент в дверном проёме показалась Даша. Она стояла, опершись о косяк, и смотрела на меня. Лицо у неё было усталое… и я даже толком не успел её рассмотреть и как-либо отреагировать, ибо из-за её спины раздался голос Бориса Михалыча:

— Даша! Ольге нужна вода! Тёплая!

Даша обернулась, кивнула и исчезла в лазарете.

Я не сразу пошёл за ней. Сел на бревно у навеса, опустил голову и…

«У Стаса ведь ещё была сестра и дедушка. Интересно, как они?»

Ответа на этот вопрос у меня не было. Как и догадок… я помнил, что они собирались в Минск, но там было настолько много событий, что было просто не до поисков. Я, конечно, уточнил у Платона, где и кто может быть из железнодорожников, но тот, за всё время моего пребывания в Минске, сказал, что новых не поступало с самого начала. Я даже не смог узнать судьбу того поезда и состава, на котором мои уехали.

Даша вышла буквально через минуту. Молча села рядом, взяла моё запястье двумя пальцами и стала считать.

— Семьдесят два, — сказала она наконец. — Ровно.

— Ну и?

Она отпустила моё запястье и повернулась ко мне. И вот тут я увидел: она улыбалась.

— Дождалась, — сказала она.

— Дождалась, — повторил я.

И после этого она обхватила моё лицо руками, притянула к себе и жадно поцеловала. Мы… просидели так минуты три, не меньше… она боялась меня отпустить, и плакала. Много плакала…

И, наверное, мы бы просидели так подольше, но из лазарета послышался женский голос:

— Даша! Даша, иди сюда!

Даша обернулась на голос, потом снова посмотрела на меня и встала. Я встал следом.

— Идём, — сказал я. — Помогу.

Она не стала отказываться. Мы вошли в лазарет, и я увидел ту самую Ольгу, которая лежала на нарах, накрытая двумя одеялами. Лицо у неё было… как у мертвеца, не иначе. На плече темнел бинт,