«Ух ты ж…»

— Воды… — Ольга говорила тихо, с трудом. — Даша… детям скажи… пусть не уходят далеко.

— Не уйдут, — Даша присела на край нар, поправила одеяло.

Я помог Даше устроить пациентку: приподнял за плечи, пока она подложила под спину свёрнутую шинель. Ольга застонала сквозь зубы, но не закричала. Даша расстегнула ей ворот, смочила тряпку в воде и протёрла лоб.

— Температура? — спросил я шёпотом.

— Пока нет, — ответила Даша так же тихо. — Но Михалыч говорит — может начаться к вечеру.

Через четверть часа мы вышли из лазарета. Даша шла рядом, и между её указаниями — «принеси бинт», «проверь воду», «покажи, где лежит стрептоцид», она рассказывала о том, что происходило, пока я был в Минске.

— Первую неделю было тихо, — она перешагнула через корень. — Немцев не было. Зыков поставил посты, Рымша починил дверь, Юзеф делал нары. Алёха начал разговаривать на третий день. Слава не отходил от него ни на шаг.

— А потом?

— Потом стало неспокойно. Ганна привела ещё одну семью, не Ольгину, сказала, немцы проверяли дворы, стреляли по тем, кто бежал.

— А где семья?

— Погибли. Нам не удалось их спасти. Больными были, к сожалению.

Я ничего на это не сказал. Даша коротко рассказала о двух стычках с немцами, об Ольге, которая пришла не так давно, и тоже замолчала. Мы дошли до края навеса, и она села на бревно. Я сел рядом.

— Ты похудел, — сказала она.

— Знаю.

— Как твои лёгкие?

— Всё хорошо.

— Хрипы?

И, не дожидаясь моего ответа, она придвинулась, прижалась ухом к моей спине. Я дышал — ровно, глубоко, как она учила.

Хрипов не было… после она взяла мою руку и просто застыла. Сидела и смотрела на небо… я понятия не имел, о чём она думала, но мне… вот прям, не хотелось, чтобы это «воссоединение» заканчивалось. Сидел и чувствовал её пальцы на своих костяшках, и думал: вот ради чего стоило возвращаться. Ради того, чтобы сесть рядом и молчать, и знать, что она рядом.

— Завтра, — сказал я. — После утренних пациентов… не хочешь прогуляться к ручью? Тут, за ельником…

— Откуда знаешь?

— Зыков показывал на схеме.

— Хорошо.

Я сжал её руку, и она ответила мне тем же. В общем, мы просто сидели и молчали, и это было лучше любого разговора. Как же я соскучился по ней…

Вечером того же дня на тропе появился посыльный от Лещёва.

— Стас, — он нашёл меня у навеса. — У меня сообщение от Лещёва.

— Что случилось?

— Начались проверки ближних хозяйств. Немцы ходят по дворам, проверяют документы, ищут оружие и людей из леса. После… ну, ты пропустил последнюю перестрелку. Короче, Лещёв предлагает уходить, вам. В обход патрулей.

Мне было срать, что там хотел Лещёв, мне нужно было понимать риски.

— Сколько их?

— Два отряда по десять человек.

— И?

— У них есть собаки…

«Бл… беда пришла, откуда… ну, нет, не не ждали, но это прям не к месту… совсем не к месту!»

— Откуда они пришли?

— С запада. Со стороны Козлова двора.

Я повернулся к Зыкову. Он стоял рядом и слышал всё.

— Уходим сейчас, — сказал я. — Пока сухой ход открыт. На рассвете они будут у нас, и тогда — всё.

Зыков не стал спорить.

— Распределяй, — кивнул он.

Я разложил в голове схему. Люди, груз, носилки, пленные, лошадь.

— Отдельный конвой, — начал я. — Три пленных — Кноль, Краузе, Келлер. Лошадь с медицинскими тюками. В охране — Гринь и Костя. Они доведут до новой точки и передадут Зыкову.

— Гринь? — Зыков нахмурился. — Нога?

— Гринь дойдёт, — отрезал я. — Он сам сказал, что может. А Костя — при лошади. Тюки тяжёлые, одному не справиться.

— Ладно. Дальше?

— Остальных помощников — к дальнему лазарету. Носилки, раненые, дети. Даша начинает перенос раненых немедленно. Ольгу — на носилки. Алёху — со Славой, своими ногами. Детей — на руках. Гражданских — строем, по двое, с проводником.

— Куда ведём?

— На север, к сухой гриве, за речку, в то место, которое ты проверял.

Зыков кивнул. Потом повернулся к людям и начал отдавать приказы. Он делал это быстро, чётко, без повторов. Каждому укрытию — проводник. Каждой группе — принимающий на новой точке. Каждый знал, куда идёт и кто его встречает.

— Даша, — я нашёл её у лазарета. — Начинай перенос раненых. Ольгу — первой. Алёху — вторым. Михалыч идёт рядом с Ольгой, ты — с Алёхой.

— Стас, у меня только две руки…

— У тебя двадцать три человека. Командуй ими.

Она посмотрела на меня, потом кивнула и ушла в лазарет. Через минуту оттуда послышался её голос — ровный, спокойный, командный: «Носилки — сюда. Тюки — на лошадь. Чистые бинты в отдельный свёрток! Не путать с грязными!»

Перед рассветом к нам подошёл Антось. По его бледному лицу и учащённому дыханию можно было о многом сказать… в целом, что он и сделал:

— Командир, — он говорил торопливо. — На сухом выходе появились солдаты!

— С…сука. Сколько их⁈

— Два ублюдка с собаками! Точнее, с одной… овчарка! Короче…

Я тут же перебил его:

— Как далеко⁈

— Как… — протянул Антось. — Шагов триста от точки, и эти уроды идут в нашу сторону!

Я так выругался, что и писать об этом не нужно было… эти уроды, эти, чужаки… просто перекрыли нам ход по сухой тропе! Ибо, если эта сраная собака взяла бы след, то всё — п… жопа нам!

Нам срочно нужно было менять траекторию пути…

— Меняем маршрут, — я повернулся к Зыкову. — Переводи оставшихся на хозяйственный настил через низину. Тот, который Рымша и Юзеф сколотили.

— Настил разве выдержит? — прищурился Зыков.

— Выдержит! Рымша же проверял! Иди готовь приём на той стороне. Я проверю настил и проведу первых.

Зыков ушёл, ну а я повернулся к остальным.

— Все — за мной! Только, молю вас, ни звука! Немцы рядом!

Услышанное пришлось не по душе моим людям, но, надо было отдать им должное — и писка не было.

Мы двинулись к низине. Хозяйственный настил, о котором я говорил ранее, представлял собой узкую «тропу», сделанную из двух досок, положенных на брусья, которые были вбиты в топкий грунт. Конец упирался в сухой берег, где Зыков уже ставил людей.

Илья, старший у людей Лещёва, стоял у края настила и смотрел на него с сомнением. Он был здоровым мужиком, с бородой и широкими руками, и, судя по его лицу, ему всё это не нравилось.

— Тяжёлых по доскам не проведёшь, — заявил он. — Носилки качнутся,