— Проведём, — ответил я. — Рымша! Юзеф!

Рымша подошёл, вытирая руки о фартук.

— Крепление проверяли? — спросил я.

— Проверяли, — Рымша постучал каблуком по доскам. — Держит. Брусья вкопаны на полтора локтя. Не сдвинутся.

— Тогда — пробная переноска.

Я позвал двоих из свободных бойцов. Они подняли пустые носилки, встали на настил и прошли… медленно, ровно, ставя ногу на середину доски. Настил прогнулся, но выдержал.

Илья смотрел. Потом сам встал на край настила, попробовал ногой. Доска чуть прогнулась, но устояла.

— Ладно, — сказал он. — Моя пара пойдёт первой.

— Так, Рымша, — я снова обернулся к мастеру. — Когда все пройдут, что можно сделать, чтобы… этой дороги больше не было? Чтобы немец в спину не вышел⁈

Рымша ничего мне не ответил. Он решил просто показать.

Прошёл к дальнему концу настила и указал на участок у самой кромки низины. Там были три доски, положенные на крайние брусья, — их можно было снять одним движением, если выдернуть клинья.

— Вот, — он показал. — Клинья… вот тут и тут. Выдернуть и всё, доски падут в воду.

— Хорошо! Когда последние пройдут — снимай эту херню, и Тарасов тебе поможет!

— Каких последних?

— Тех, кто будет идти последним. Я скажу, когда.

Я осмотрелся. Низина была затянута туманом, так что видимость была небольшой, шагов тридцать, не больше. Я тут же подметил сухую кромку — место, где берег немного повышался и откуда настил был виден под углом. Если лечь там, за толстым корнем, можно контролировать весь проход. А слева, у ближнего края, был поваленный комель сосны, вросший в землю.

«Укрытие… или, позиция?»

— Миша, — я показал Тарасову на комель. — Вот это — твоя позиция. Если кто полезет с этой стороны, стреляй!

— Понял, — Тарасов скользнул за комель и присел, положив автомат на ствол.

— Гена, — я повернулся к Сидорову. — Займи боковое укрытие на дальней стороне. Вон тот куст, у камня. Держишь свой сектор! Стреляем!

— На шум же придут…

— ПОХ… — чуть было не выругался я. — Главное, чтобы наши все перешли и всё! Немец потом крюк сделает, километров на восемь, чтобы добраться до нас! Не догонит падла фашистская!

Сидоров кивнул и ушёл. Я остался у начала настила и ждал, пока люди выстроятся.

Мальчик остановился на краю настила. Он стоял и оглядывался назад, в ту сторону, откуда пришёл. Там, за деревьями, осталось материнское укрытие, и он это знал. Его губы шевельнулись, но он не сказал ни слова.

Ганна опустила девочку на землю, присела перед мальчиком и взяла его за обе руки.

— Я встречу маму, — сказала она. — И ты встретишь, пойдём со мной…

Она протянула ему руку, и мальчишка не стал спорить. И наконец они пошли по настилу: мальчик шёл, держа Ганну за левую руку, а в правой та держала его маленькую сестрёнку. Петька шёл следом, прижимая к груди Мурзика. Кот не мяукал, только щурился и прижимал уши.

На той стороне Зыков принимал людей. Он стоял у конца настила, считал каждого, и указывал, куда идти дальше.

Марта прошла по настилу с медицинским свёртком, прижимая его к груди обеими руками. Юзеф шёл рядом, неся на плече связку досок, которые прихватил из двора. Фрол принял свёрток у конца настила и понёс к навесу.

Потом шёл Алёха. Он шёл медленно, тяжело, опираясь на Славу. Голова ещё была в бинтах, правой рукой он обхватывал Славино плечо.

Илья, стоявший у настила, провожал Алёху взглядом. И тут я вспомнил: Илья перекрестил Алёху у носилок — «как живого». И вот Алёха шёл… шёл! Мы спасли его…

Потом понесли Ольгу. Последние носильщики — два бойца из лещёвских — несли её от дальнего лазарета. Ольгу уложили на плащ-палатку, пристёгнутую к жердям. Она лежала с закрытыми глазами, и только по тому, как её грудь поднималась и опускалась, было видно, что она дышит.

На середине настила один из носильщиков, тот, что шёл слева, вдруг опустился на колено. Доска под ним прогнулась, носилки качнулись и Ольга застонала.

— Держи! — Даша, шедшая у изголовья, ухватила носилки за край обеими руками и удержала. — Не отпускай! Вставай!

Носильщик поднялся, носилки выровнялись… они прошли ещё пять шагов, и тут я подал знак Илье.

— Илья! Смена!

Илья шагнул на настил, встал у поперечной доски, поднял руку, мол, остановитесь… и благо, что его жест заметили! В общем, носильщики опустили носилки на площадку. Илья и его напарник подхватили жерди.

— Так, млять, — рыкнул Илья, обращаясь к своему напарнику. — Не торопимся, иди шаг в шаг за мной! Если что-то пойдёт не так, я тебе шею сверну!

Я довёл их до конца настила, передал Михалычу, который ждал на сухом берегу, и начал осматривать обстановку. Дети, благо, уже были у Зыкова, под деревьями. Мальчик сидел, обхватив колени руками, и молчал. Девочка спала, завёрнутая в чужую шаль. Стеша сидела рядом с ними.

И тут из-за спины донеслось:

— Командир, — голос принадлежал Антосю. Я обернулся к нему, а он показал на опушку, в сторону дороги. — Там кто-то идёт!

Я вскинул бинокль и посмотрел. В просвете между деревьями, шагах в трёхстах, мелькнула тёмная фигура. Потом вторая… третья. Они шли не торопясь, перестроившись в цепь.

— Немцы? — я прищурился.

— Похоже, — Антось кивнул. — Прочёсывают окрестности…

— Идут к низине?

— Пока нет. Но могут свернуть.

— Иди, — я толкнул его в плечо. — Предупреди людей на дальней стороне. Скажи Зыкову — пусть готовит укрытие для последних. Если начнётся стрельба — уводит всех, не ждёт нас.

Антось ушёл. Я остался у начала настила и проверил, свободен ли мой собственный путь отхода. От края настила до комля, за которым лежал Тарасов, — шагов пятнадцать по открытому берегу. Открытому — если не считать зарослей осоки и пары кустов. Потом — комель, укрытие, оттуда, к концу настила, где ждал Рымша.

Пятнадцать шагов по открытому месту. Это много. Это… если бежать ещё, то шанс хороший.

Туман над низиной начал редеть. Последние гражданские ступали ровно, и Илья, шедший рядом, повторял: «Ровно… ровно… не торопись…»

И тут, на ближнем подходе, справа от меня, метрах в сорока, появились вооружённые фигуры. Они шли цепью, с карабинами и автоматом наперевес и впереди них была собака на поводке.

Я присел за корень. Тарасов перебрался ко мне от комля. Мы переглянулись. Миша показал мне четыре пальца: мол, четверых видел. Я кивнул.

«Боже, пускай мои люди смогут уйти…»

И тут началось. Немцы увидели людей раньше, чем мы смогли напасть. Очередь из МП-40 ударила по ближнему входу на настил.