Корецкий принёс в вещмешке. Зорин не смотрел на еду. Он смотрел на мать.

— Фельдшер придёт, — сказал я. — Через пару часов. Познакомитесь, денег на неё я тоже дам.

— Ужё пришла, — послышался голос Антоси с коридора. — Пораньше, видимо…

И в подтверждение его слов отворилась дверь. Она молча кивнула мне, как будто знала меня и подошла к кровати. Осмотрела мать: пульс, дыхание, живот, ноги. Зорин стоял у стены и смотрел.

— Пневмония, — сказала фельдшер и повернулась ко мне. — Двусторонняя. Давно?

— Не знаю. Николай?

— Две недели, — ответил Зорин. — Может, больше.

— Две недели, — фельдшер покачала головой. — Ей нужен покой, тепло, много питья. Горчичники… если найдёте. Отвар с липой и малиной.

— Кормить можно? — уточнил я.

— Да. Но еда должна быть жидкой…

— И тёплой, — кивнул я. — Да, знаем… но не горячей.

Она повернулась к Зорину.

— Кто за ней будет присматривать, вы?

— Да.

Она не стала уточнять, кем больной приходился Коля, встала, вопросительно посмотрела на меня…

«Она меня знает, или что⁈»

— Слушай, как тебя?

— Николай.

— Коля. Каждые три часа нужно проверять дыхание. Если начнёт задыхаться — приподними, посади. Если пульс станет частым и слабым… тут ничего не поможет. Попытайся найти меня. Послезавтра, я приду на осмотр, утром.

Зорин кивнул. Фельдшер открыла саквояж, достала пакетик с порошком.

— Это — на ночь. Раствори две ложки в воде на половину стакана воды. Поможет ей…

Анна Фёдоровна тут же принесла кружку и поставила на стол рядом с кроватью. Посмотрела на мать, потом на Зорина.

— Если что — я во дворе, — сказала она и вышла.

Корецкий ждал в коридоре. Я вышел к нему. Он молча протянул руку. Я пожал.

— Веру и Лизу забираю, — сказал он. — К Марининой родне.

Я достал из кармана стопку денег, ту, что отложил на еду и, немного подумав, протянул.

— На еду вам, Сень, и на первое время. Если понадобится ещё, то тут, уже через Платона.

Корецкий взял деньги, убрал в карман и прищурился:

— Почему потом через него?

— Неважно, — протянул я.

Он кивнул и вышел, ну а я, вернулся в комнату. Зорин сидел у кровати и поправлял матери одеяло.

— Николай, — я окликнул его от двери. — Я ухожу. Деньги — на столе. Продукты — тоже. Если что — Платон найдёт тебя. Антось — у входа, ещё час. Потом сменит кто-нибудь из наших.

Зорин повернулся.

— Стас, — он помолчал. — Спасибо.

— Не за что. Мать — береги.

Он кивнул. Я вышел.

Во дворе ждал Гена. Он стоял у забора, прижимая к себе вещмешок.

— С хозяином рассчитался до полудня, часы забрал, — доложил он. — А тайник пока пустой, место устроено. Игнат согласился. Место — в промоине, под дранкой. Я проверил… там прям хорошо, так что Фрол — счастлив! Вся взрывчатка будет в «покое».

— Хорошо.

— Стас, — Гена смотрел на меня, и задумчиво ковырял носком землю. — Ну а дальше то, что будем делать⁈

— Да если бы я сам знал, — нахмурился я. — Миша где?

Тарасов появился сразу, как я спросил. И он был… очень чем-то озабочен.

— Этот, Вендиго, — он сплюнул на землю. — При мне — просто прирезал солдата! Теперь шмон будет…

— Когда это⁈

— Когда сюда шли, — его зрачки сузились. — Этот человек нено…

— Ненормальный, да, — кивнул я. — И знаете что, я думаю, нам стоит сходить к своим, пока тут всё уляжется.

— В смысле?

— В прямом. Я думаю, нам нужно вернуться, хотя бы на время.

Глава 24

Пятнадцать суток мы шли на Гродненщину, и шли мы впятером: я, Тарасов, Сидоров, Фрол и Антось. Семён Корецкий остался в Минске, да и брать с собой мы его не планировали. Он нашёл своих. На прощание пожал мне руку и сказал только одно слово: «Вернусь». Я не стал его задерживать. У каждого из нас был свой фронт.

Перед уходом я раздал деньги: Тихону — за месяц вперёд, Зорину — на мать, Корецкому — на семью. Лютце остался в сарае у насыпи под присмотром людей Шестакова, а наш запас — в тайнике у карьера.

Дорога назад вышла тяжелее, чем я ожидал. Мы шли ночами, обходили опасные места, днём отлёживались в кустах, в сараях, в заброшенных землянках. Груз несли по очереди. У нас было два вещевых мешка: в одном — оружие и боеприпасы, в другом — остаток денег из минской сумки, завёрнутый в мешковину. Этот вещмешок нёс Антось, он был легче всех и двигался тише. Тяжёлый — я, потом Тарасов, потом Фрол.

На пятнадцатые сутки, под утро, мы вышли к условленному месту встречи, к поляне у сухого ручья, где Зыков должен был ждать. Только вот поляна была пуста. На вытоптанной земле, где раньше стоял навес из жердей и плащ-палатки, остались только чёрные круги: золу не разнесло, не смыло дождями. Кто-то недели три назад разводил здесь костры… и после — ушёл.

Но со сроками я чуть ошибся. Среди нас был более грамотный «следопыт».

— Недели две, — Антось присел на корточки, провёл пальцем по золе, понюхал. — Может, больше.

— Они ушли, — Тарасов стоял у края поляны, держа автомат наготове. — Место чистое.

— Ушли, — ответил я. — Надо найти метки.

Антось нашёл метку через минуту. На стволе старой ольхи, в полуметре от земли, были три косые зарубки. Зыков ставил такие же, когда мы уходили к мосту. Три зарубки означали: «Жди, не здесь». Рядом, ниже, — стрела, указывающая на северо-запад.

— Пошли, — я махнул рукой.

Мы шли по тропе ещё минут двадцать. Лес редел, потом снова густел. Антось шёл первым, считая деревья. На семнадцатом стволе от развилки он остановился и присел.

— Смотрите, — сказал он тихо. — Вон, у того пня.

У пня, метрах в тридцати от нас, сидел человек. Я не сразу его разглядел: он был в грязной, маскированной телогрейке, лицо тёмное от копоти и земли, на коленях — карабин.

Посыльный. Я не знал его, но по посадке и по тому, как он держал оружие, видел: свой. Он заметил нас, когда Антось ещё говорил, и не шевельнулся. Только ствол карабина чуть сдвинулся в нашу сторону.

— Стоять! — голос был негромкий, но твёрдый. — Кто идёт?

— Свои, — ответил Антось. — От Ковальчика.

— Сколько вас?

— Пятеро.

Посыльный молчал несколько секунд. Потом поднял руку, показывая нам ждать, и через мгновение исчез за пнём. Тарасов тут же скользнул вправо, за ствол, Фрол — влево. Сидоров остался позади, прикрывая тропу.

Через минуту из-за пня