выдохнул, потом снова включил телефон и набрал Машу.

— Папа! — Голос у неё был очень громким. — Ты где? Я пыталась дозвониться, телефон был недоступен!

— Маш, я в больнице. Всё в порядке, не волнуйся.

— В больнице⁈ Папа!

— Я сказал — не волнуйся. Лёгкое сотрясение, скоро выпишут.

— Какое сотрясение⁈ Что случилось⁈

Я рассказал… но коротко, без подробностей: граната, накрытие, жив, спас детей. Пугать её я не хотел. Маша слушала и молчала. Потом спросила:

— Когда ты приедешь⁈

* * *

Через два дня меня выписали. Я вышел из больницы, и меня встретил директор интерната: пожал мне руку и от души обнял. Он долго благодарил меня за спасение наших сорванцов… очень долго.

Но я не мог ни о чём думать, кроме как о дочери.

— Домой? — спросил Фёдор. — Сень, тебе бы отоспаться нормально. Хочешь, коньяку выпьем?

— Нет, — я мотнул головой. — Федь, отвези меня на вокзал. Пожалуйста.

На вокзале я купил билет до Владивостока, сфотографировал его и отправил Маше.

Через три дня после выписки, перед отъездом к дочери, я попросил Федю отвезти меня к памятнику на въезде в город. Памятник представлял собой обелиск с вечным огнём и плитами с фамилиями. Я не помнил, был ли среди них кто-то из тех, кого я знал в сорок первом, но мне нужно было туда. Я чувствовал это.

Перед поездкой я купил красные гвоздики, и вместе с Фёдором мы вышли к памятнику. Я стоял там больше часа. Просто стоял и читал фамилии, не надеясь увидеть там свою…

— Сень, поехали, а? — послышался голос Феди. — Ты уже час стоишь!

Я кивнул, не оборачиваясь, и положил цветы на гранитную полку.

«Спасибо вам за Победу.»

— Кому цветы-то? — спросил Федя, когда я вернулся к нему.

— Своим.

Он не стал уточнять, что я имел в виду. Мы постояли там ещё, может, пару минут… Федя молчал, а я шептал имена…

— Зыков. Архип. Даша. Тарасов. Гринь. Гена. Петька. Хомутов. Фрол… Антось… — я перечислял всех, кого помнил: и тех, кто выжил, и тех, кого я похоронил.

* * *

На третьи сутки пути во Владивосток, где-то за Пермью, я наткнулся на сайт про историю железных дорог, «Железнодорожники в годы Великой Отечественной». Писал какой-то краевед, чья фамилия мне даже не запомнилась. А вот заголовок… был для меня прям… очень нужным:

«Зося Ковальчик: внучка железнодорожника».

Очерк был короткий. Зося после эвакуации добралась до тёти Маши в Сызрань. Дед Фёдор погиб в сентябре: вёл эшелон к фронту и попал под бомбёжку в пути…

«Чёрт…»

Потом Зося, несмотря на возраст, помогала на эвакуационном пункте, потом на железной дороге, до конца войны. В двадцать она вышла замуж, родила двоих детей и вернулась в Беларусь.

На послевоенном снимке, который я нашёл…

— Боже…

Зося стояла на крыльце нашего дома. Рядом был её муж, плотный и высокий мужчина, военный. Две девочки… и кот. С белым пятном на груди.

Я долго разглядывал этого кота…

— Вот это да… Клятву-то сдержали. Петя… надеюсь, твоя жизнь была полна счастья.

Потом я прочитал конец очерка. Краевед писал со слов родственников: «Дарья Соколова, медсестра партизанского отряда, разыскала семью Ковальчик и привезла кота, которого сберегли товарищи. Она рассказала, что Зосин брат остался прикрывать своих и погиб».

* * *

Во Владивосток я приехал порядком измотанным. Семь дней пути — это… для такого, как я, просто ад… Когда я вышел на перрон, у меня закружилась голова. Здесь было очень много людей… очень… и я просто растерялся.

Машу я нашёл через пару минут после того, как пришёл в себя. Она стояла чуть поодаль, с букетом цветов, а рядом с ней стояли её муж Сергей и мальчишка лет двух. Внука вживую я видел впервые… и он был…

Таким смешным! Куртка явно была ему великовата, а ботинки…

«В таких по болотам не походишь… — пронеслось в моей голове. — Я… я приехал.»

Мальчишка прижался к маме и смотрел на меня, словно знал, кто я такой. И стоило Маше увидеть меня, как она сорвалась с места. Она обхватила меня руками, уткнулась мне в грудь и плакала…

Я… стоял. Стоял долго и только спустя некоторое время обнял её в ответ.

— Приехал, — сквозь слёзы сказала она.

— Приехал.

— Я так боялась… когда ты вот… попал…

— Я спас детей, Маш.

Она отстранилась, посмотрела на меня, начала вытирать глаза, потом обернулась к мужу. Сергей подошёл, молча пожал мне руку и добавил:

— Рад видеть вас в здравии, Семён Семёнович. Мы вас ждали.

Ну а внук долго и упорно меня разглядывал, словно боялся или пытался узнать… Понимая, что пора налаживать контакт, я сделал пару шагов в его сторону, присел на корточки и, улыбаясь, сказал:

— Привет. — По моей щеке покатилась слеза. — Я твой дедушка.

Он посмотрел на меня, потом на маму и, ничего не сказав, просто засунул палец себе в рот.

— Пап, не обижайся, — донёсся до меня голос дочери. — Ему просто нужно время… он тебя стесняется! Ведь я тебя только по фото показывала!

* * *

Моя бывшая жена, Лена, встретила нас в прихожей квартиры Маши и Серёжи.

В тот день она пришла к ним, чтобы встретить меня… Маша ей всё рассказала.

Увидев меня, она лишь коротко кивнула, освободила проход и прошла на кухню. Мне хватило одного её взгляда, чтобы вспомнить… как давно мы не виделись и как давно я не видел этого лица.

Что я имел в виду? Да всё просто.

Она ждала меня с моей войны. Каждый день.

И каждый вечер молилась, чтобы я вернулся домой живым.

Я разулся, снял с себя рюкзак, куртку, потрепал внука по макушке и прошёл вслед за всеми на кухню.

Мы… говорили, наверное, несколько часов. Точнее, говорили все, кроме меня, ну а я — просто слушал. Маша рассказывала про садик, про сына — Лёшку, про работу Сергея на заводе. Лена, как и я, просто кивала и немного поддерживала разговор…

* * *

С того дня, как я приехал к дочери, прошло четыре года. У Маши родился ещё один ребёнок — девочка, Катя. Лёшка уже готовился к школе, Сергей получил повышение на заводе, ну а я…

Я остался во Владивостоке. Но сегодня было Девятое мая, и мы всей семьёй были в Гродно. Я очень долго планировал эту поездку, хотел приехать, хотел… поздороваться и попрощаться со своими. С теми, ради которых погиб в сорок первом.

К десяти утра мы поехали к памятнику на холме. Там, как и во многих городах, были обелиск, вечный огонь и плиты с фамилиями. Людей здесь было… очень много.

— Деда… — Лёшка держал